morje

05:47 pm: Безработица

12:13 pm: Черкизовский рынок

06:58 pm: Девочка. Португалия. И никаких имен
По сигарете каждые сорок минут. Полпачки в один конец. Вдох-выдох, и единственное развлечение - следить за тем, как причудливо дым втискивается в щелку между стеклом и рамой двери. А за стеклом этим - все то "прекрасное, бескрайнее, такое самобытное": бескрайние леса, бесконечне поля, бесчисленные церкви. Только у нас в стране приставка "без-" стала носить положительное значение. Парадокс.

Битых четыре часа я тащился "прочь из Москвы", "в деревню... в глушь", по Ярославскому тракту - хотя он уже не был Ярославским, а превратился просто в трассу М8. Ярославль остался позади. Я выкинул сигарету в окно. Слева пробегал длинющий забор какого-то дорогостроительного предприятия. Судя по покрытию под нашими колесами - предприятие давно не работает. Интересно, как тут ехала она, о чем думала, когда смотрела из окна на эти такие поникшие, что кажущиеся сказочными пейзажи покосившихся российских городков. Вроде бы такое может быть лишь в мультике: утрированно ветхие строения, кривые трех-четырехэтажные дома. Приглядишься - нет, настоящие. Просто вся жизнь - как в страшной сказке.

Ее жизнь и правда - сказочная. Или, по крайней мере, киношная. В реальности такого просто не могло произойти - слишком изощрен сюжет, прям по-тарантиновски. В начале 90-ых ее мать с бабкой и дедом бежали из Казахстана в Россию - потому что казацкой семье было не выжить в азиатском осколке советского титаника. Раем для них должен был стать поселок Пречистое ярославской области. Большой деревянный дом в центре, прям напротив церкви и памятника Ленину - пусть и на две семьи, добротная русская печка - она и сейчас как новая, немного земли в личном пользовании. Руки-ноги есть - а остальное казак добудет сам. Дед девочки и сейчас бравадится: живем-то отлично, что там. И, стараясь прикрыть телом полку, на которой стоит почти допитая бутылка водки, уже печальнее: вы вообще в Казахстане были?

Мать - портниха. Не то, чтобы по призванию - получилось так. В ее жизнии вообще ничего нет по призванию - все только "получается". Но получается так, что дух захватывает, сворачивает сердце в комок, а пальцы - в кулак. Ударишь - так ведь и это не по призванию, так вышло.

Так вышло, что в 2001-ом, пережив лихие 90-ые, мать отправилась за лихими заработками - и снова на Запад, теперь уже в Испанию, а следом - в Португалию. Дальше был океан - так что ей пришлось остановиться. 8 лет без работы, без какого-то жилья, меняя мужчин чаще, чем нижнее бельле, она скиталась вокруг городка Брага - и брага довела ее до тюрьмы. Как это помятое, изъеденное кожными раздражениями тело со вспухшими суставами на пальцах смогло выносить, выдержать... нет, вымучать такого невероятно милого и живого ребенка - да Бог его знает. Так вышло. "Когда б вы знали из какого сора..." Когда б вы знали...

Она не знала. Ни о том, что с делать с этой малюсенькой девочкой, свалившейся, несмотря на девять месяцев беременности, как снег на голову. Ни о том, куда податься, как жить, что будет завтра. За несколько лет не получив даже вида на жительство - хотя сделать это в Португалии проще некуда - она на жизнь вообще не имела никаких видов. Просто просматривала все то, что с ней происходит. Как в кино.

Папа девочки - карточный шулер из Украины, мотаемый ветром и подгоняемый должниками - кинул семью, когда девочке и двух не было. Да что там кинул - это совместное проживание было браком в первом и главном значении этого слова. Муссоны европейской беззаботной жизни случайно свели их - и так же развели. Она отдалась другим мужчинам - ей просто нужны были деньги, чтобы кино продолжалось. но оплачивать билеты на двоих она не могла.
От девочки пришлось избавиться. И тут удачно подвернулась португальская пара. В России ее называют "пожилой" - только вот мать в свои тридцать с небольшим выглядела уже "пожилее" этих пожилых. После вопроса "как проходила передача девочки" она начинает еще судорожнее теребить обломок спички в руке. Глаза упираются в стол. Разговор затухает... Выдержав паузу, предлагаю пойти прогуляться с ребенком.

Не влюбиться в эту девчонку просто невозможно. И дело не только в глазах на пол-лица, не в яркой улыбке и курносом носике. Ее португальские бормотания себе под нос, ее постоянные кривляния, игры с еще слепым белоснежным щенком и рыжей собакой (такой маленькой, что просто не верится, что этот огромный щенок - ее), ее громкий смех и бесконечная беготня туда-сюда завораживают. Оператор прибавляет шаг и уходит вперед. Уже потом, когда я его догоню, он пробурчит: не могу идти рядом - хочется забрать себе. Хочется, чтобы твой ребенок был таким - даже если он не твой.
Почему мать забрала ребенка у португальской семьи - толком она и сама сказать не может. Говорит, любит, родная же - но о какой любви может идти речь, если она и чувства этого толком не знает. Ее мать - бабушка девочки - только и делала, что пилила дочь. Отец - пил. Первый муж - бросил, оставив первую же дочь. Эта дочь ей и сразу-то не приглянулась - а потом и вовсе стала обузой. Бросить ее в шестилетнем возрасте и уехать в Европу не составило струда. Теперь у нее новая шестилетняя девочка - так что сестры проживают одну жизнь на двоих.

О чем думала старшая, пока мать восемь лет - по сути, всю ее сознательную жизнь - скиталась "где-то там"? О чем она думает сейчас, когда вернувшаяся мать - снова не с ней, а с другой. Младшая сестра крепко обнимает старшую - а я никак не могу избавиться от этих мыслей. И снова думаю о любви.
Португальцы предлагают матери собственный ресторанчик и помощь в оформлении вида на жительство - только приезжайте, хоть всей семьей, с дедом и бабкой. но мать теперь боится - вдруг кинут. Она бы - кинула, так чем другие люди лучше? Я ей: а вдруг? это же шанс... она опускает глаза и задумывается. Наверно, считает, за сколько она этот шанс пропьет. И потом: вообще-то, я не очень туда хочу, меня там не любят. В отличие от любви, что такое нелюбовь она знает отлично.
Девочка, раскачавшись на качелях, громко зовет мать. Это слово понятно и на португальском - и я впервые замечаю, что она ведь именно так называет эту женщину.

Пачка сигарет - уже почти на исходе. Обратный путь кажется короче - тем более, что покосившихся сказочных пейзажей вокруг уже не замечаешь, гогда в голове - она. Мы спорим с продюсером и операторами - а делать-то что? Кто-то: да она живет в дерьме. Я: фиг знает, так половина страны живет... больше половины. Если забирать ее - то забирать всех жителей нашей необъятной - и отвозить в Португалию.

Есть мать. Есть девочка, которая называет ее матерью. Есть страна, в которой так живут - ну живут так, ну что тут попишешь. Живут же. Есть "пожилая" пара - девочка и их называла "мамой" с "папой". Есть страна, в которой живут лучше - ну лучше живут, и что теперь, всех туда увозить?
Нельзя же придумать такой закон, который бы запрещал ветру гулять в голове биологических родителей. Нет законов, запрещающих превращать жизнь - в кино.

04:28 pm: Инноваторы, блин
Думаю снять фильм про русские мозги - у которых нет границ и которые за границей.
Пока, считайте, пилот.
Смотреть в двух наушниках - звук разведен

11:11 am: Blackwater USA

"Иракское правительство заперло американских чиновников в "Зеленой зоне", - шутят журналисты. Премьер-министр Нури Аль-Малики заявил на этой неделе, что не будет более терпеть беспредел частных охранных компаний в своей стране - а именно они обеспечивают безопасность всему иностранному персоналу.

НУРИ АЛЬ МАЛИКИ, ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ИРАКА: :Чаша терпения ираксикх властей переполнилась после расстрела мирных жителей на площади Ниссор в конце прошлой недели - тогда погибли 13 человек. Впрочем, руководство охранной компании "БлэкУотэр", чьи сотрудники и устроили перестрелку, заявляет, что это была лишь самооборона. Вот как разворачивались события на западе Багдада 16 сентября.

Делегация американского "Агентства международного развития" - именно через них финансируется восстановление Ирака - ехала на переговоры по улице Фаллуджа. Обеспечением безопасности занимались сотрудник БлэкУтэр. Выезжая на площадь Ниссор, они заметили автомобиль, тихо едущий прямо в лоб колонне. После предупредительного выстрела в воздух машина не остановилась. Охранники хотели расстрелять подозрительную легковушку - но тут она взорвалась. Находящийся на площади иракский полицейский принял американцев за террористов - и открыл по ним огонь. В ответ получил смертельное ранение - и умер, не приходя в сознание. Далее на площади начался хаос - кто и в кого стрелял разобрать невозможно. Хассан Салман лишь на третий день пришел в сознание - он получил три ранения в спину.

ХАССАН САЛМАН. ИРАКСКИЙ ТОРГОВЕЦ:В тот день я подъехал к площади на своем микроавтобусе - но там было оцепление, выставленное "БлэкУотер". Они сказали уезжать оттуда. Я развернулся, поехал обратно. И тут сзади услышал выстрелы. Потом жуткую боль в спине. Потом ничего не помню."

Это уже не первый расстрел мирных жителей, в котором обвиняют сотрудников частных охранных компаний. Вот кадры обычного патрульного рейда иностранных "секьюрити" в Ираке. К их джипу слишком близко приблежается другой автомобиль. Звучат выстрелы... ((лайф выстрелов и аварии))... охранники даже не останавливаются. Спустя несколько минут их жертвой становится другом мирный житель.

Это видео, сделанное сотрудниками британской частной охранной компании "Иджис" и вместе с музыкой выложеннное в интернете, шокировало властей в Лондоне, а для иракцев такое - всего лишь повседневная реальность.

МУХАММЕД АЯД. ЖИТЕЛЬ ИРАКА:

"Эти западные частные охранные фирмы делают у нас все, что хотят. Бьют людей, могут убить кого-нибудь. Если они натыкаются на дорожную пробку - то просто таранят ее или расстреливают. Мне просто интересно, в Америке или США они ведут себя так же?"

Компания БлэкУотер - основной подрядчик правительства США в сфере безопасности - причем не только в Ираке, но и по всему миру. Ее основателю - Эрику Принцу - было всего 27 лет, когда он решил начать свой бизнес в охранной сфере. Грамотная работа с властями - Принц один из главных спонсоров республиканской партии - и не менее квалифицированный подбор персонала - в БлэкУотер работает чуть ли не вся бывшая военная элита США - быстро сделали из детища молодого предпринимателя лидера индустрии. Лагерь по подготовке сотрудников БлэкУотэр - настоящий военный полигон в Северной Каролине - счиатется одним из лучших в мире.

Естественно, крупномасшабная война с терроризмом сыграла наруку частным охранным предприятиям. Вицепрезидент БлэкУотер Кофер Блэк - кстати, в прошлом глава контр-террористического центра ЦРУ - заявил в свое время: "История разделилась на до 11 сентября и после. Теперь мы можем больше ни с кем не церемониться". Ни с кем не церемонясь, Блэкуотер за последние 7 лет в несколько раз увеличила суммы своих господрядов. В 2000-ом они составляли лишь примерно 200 тысяч долларов. Сейчас - 200 миллионов. БлэкУотре обеспечивает безопасность в Ираке практически для всех самых высокопоставленных американских чиновников - причем за весьма внушительные суммы. например, 11 месяцев охраны бывшего спецпредставителя США в стране Пола Бремера стоила 21 миллион долларов. По разным данным, в Ираке на охранные фирмы работает до 100 тысяч сотрудников - это примерно столько же, сколько и американских военных в стране. С той лишь разницей, что частные охранники могут не придерживаться никаких норм. Они никому не подотчетны, их потери нигде не публикуются, никто даже точно не знает, сколько их.

ДЖУАН ШАКОВСКИ. ЧЛЕН ПАЛАТЫ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ КОНГРЕССА США:"Фактически мы ничего не знаем о них. Мы предполагаем о восьми сотнях убитых. Мы также предполагаем о существовании от 25 до 40 тысяч человек, вовлеченных в боевые действия. Но мы не можем знать наверняка. И у нас даже нет возможности узнать это."

 

Масштабы деятельности БлэкУотер в свое время весьма красноречиво описал все тот же Кофер Блэк. На одной из конференций по безопасности в Иордании он заявил, что в его подчинении находятся силы, сравнимые с целой бригадой вооруженных сил США.

ДЭВИД СМИТ. ЭКСПЕРТ В ОБЛАСТИ БЕЗОПАСНОСТИ:

"Подписывая любой контракт в горячей точке - скажем, в Ираке - вы должны сразу закладывать 10 процетов от общих затрат на обеспечение безопасности. То есть, в контракте на 1 миллиард доллавро 100 миллионов идут на охрану. Зарплаты самих охранников в Ираке начинаются с 12 тысяч долларов. Верхний предел - примерно 30 тысяч."

Сотрудники охранных фирм избегают слова "наемники" - хотя по-другому их трудно назвать. В Ираке, например, безопасностью занимаются выходцы из Латинской Америки, ЮАР, Восточно Европы, Азиии - со всего света.

ПОЛ ЭГАН. БЫВШИЙ СОТРУДНИК ОХРАННОГО АГЕНТСТВА:

"Такие места, как Ирак, всегда привлекают людей, ищущих экстрима. Людей, получающих удовольствие от войны. им кажется, что они Джеймсы Бонды."

Рынок международной охранной деятельности, заявляют эксперты, растет как никто другой. Сейчас его обороты составляют примерно 120 миллиардов долларов в год. Все новые горячие точки и сокращение численности армии во многих странах мира расширяют поле деятельности для ЧАСТНЫХ сил безопасности. Сейчас лоббируются проекты по передачи миротворческих миссий ООН в коммерческие руки.

"Cотрудники компании Blackwater USA позволяют себе безнаказанно нападать на мирных жителей - и убивать их. Они должны понести наказание за свои преступления. Мы не потерпим присутствия у себя на родине компании, которая ни в грош не ставит жизни иракцев."

09:54 am: Что-то не так, или снова похмелье
По радио в соседней комнате заиграла "Беса мэ мучо", и она начала тихо подпевать, глотая и коверкая незнакомы слова, стараясь не отставать от приемника. Прямо мне на ухо, положив щеку на мою же подушку и поглаживая мою руку своей бархатной и мягкой ладонью. Я закрыл глаза и, вваливаясь в сон, вдруг отчетливо увидел маму. Такой же ее тихий голосок, напевающий мне в детстве слова малозапомнившейся и даже какой-то невнятной колыбельной. Кажется, тот же тембр, та же проглатывающая слова дикция и переходы от слов к просто наигрыванию ртом мелодии. "Беса мэ, беса мэ мучо, аа-а-аа-аа ля ультима аа...". Только слова у мамы другие - но это разве важно. И рука была не такой бархатной и мягкой - мамина рука всегда была крепкой и немного шершавой. Всегда была крепкой, и всегда - шершавой. В отличие от голоса.

Если вы мне скажите: послушай, друг, да ты просто самый настоящий засоня, - то вы, безусловно, окажитесь правы. Но поймете ли вы всю суть этой фразы? То есть поймете ли вы ее, как я? Почувствуете ли, что значит для меня просто спать? В одном абзаце - три вопроса в никуда. Слишком много даже для целого текста. Поэтому больше никаких вопросов - только ответы.

8:30 утра. Будильник начинает противненько так, гаденько домагаться моего мозга. Он липнет, тискает, клеится к моим ушам. Он уже охватил меня тисками своих вонючих, пропахших перегаром объятий и французским поцелуем проникает внутрь головы. Мысли о смерти перемежаются с желанием уволиться - причем, отовсюду: с работы, с друзей, со знакомых, с соседей, ну и, конечно, в логическом завершении и с жизни - чтобы осталась только вот эта кровать, я на ней и, разумеется, он - сон. Все эти мысли - наверно, самые откровенные за весь день - занимают всего одно мгновение времени. Пока я не вспоминаю, что в соседней комнате спит друг, и что его надо будить. Иначе он опоздает всюду по жизни - и в моих руках сейчас сделать все, чтобы он успел. В голове мелькает: но тогда он не успеет поспать - и даже еще полмысли: а ведь это ничуть не менее важно. Но я уже встал с кровати, доковылял до соседней комнате и крикнул "пора вставать". Я сделал все, чтобы мой друг перестал жить в раю, в котором достаточно лежать на удобном ложе и лишь от силы твоей мысли зависит то, что будет происходить с тобой в этот момент. Я сделал все, чтобы и мой друг из мира чистого, откровенного разума, мира, в котором нет невозможного, в котором никто никогда не умрет по-настоящему и по-настоящему не родится, может единственно настоящего мира, в котором иллюзия и желание ткет полотно реальности, чтобы из этого мира мечты (ах, как бы многозначно и в то же время точно перевелось бы это слово на английски), мира воплощений мой друг перебрался на целый день в тот мир, который принято называть настоящим. В нем у него слипаются глаза и кружится голова от недосыпа, в нем он недолюбливает свою работу, откровенно ненавидит своих начальников и уже начинает сомневаться по поводу отношения к самому себе. В нем он спит с теми, кого не хочет, и не может спать с теми, кого любит. И, кажется, в существовании самой возможности кого-то еще полюбить он начинает сомневаться. Мира, в котором единственное о чем остается мечтать - это о море. Таком далеком. Но таком близком - стоило просто не открывать глаза. Я сделал все, чтобы мой друг глаза открыл. И разве мог я после этого сам спать дальше - нет, я и сам на ближайшие 16 часов останусь в том мире, который принято называть реальным. Хотя я этого не понимаю.

Я в последнее время часто думаю о том, что такое скука и откуда она берется. Я никак не могу понять, какие должны быть условия, чтобы почувствовать веселье и чтобы прошла эта тяжесть в веках. Из недавнего разговора с другом в интернете:
-Бля, не пойму, что за фигня. Вообще что-то не втыкает
-В каком смысле?
-Ну не знаю. Интереса никакого. То есть вообще. Вот иду с теткой в кино - и никакого, знаешь, задора. Ваще.
-В смысле, задора?
-Ну, не хочется ничего с ней делать. Она, вроде, нормальная и все такое. И не прочь. Но как-то так скучно. Ну, то есть, блин, можно так по вялому варианту что-то замутить. А можно не мутить. И я понимаю, что в обоих случаях будет, по сути, то же самое.
-Бляя, ты че, охуел? На что ты в кино ходил?
-Да при чем тут кино. Не в этом дело. Бля, может я пидором стал, как ты думаешь?
-А че, на мальчиков заглядываешься?
-Да хуй знает. Нет, вроде. Но все равно.
-Да забей. Как побухали вчера?

Допивая второй литр пива, я второй раз смотрел "Дикарей". Монолог Ай-Яйа: "Так вот. нависла она надо мной вся. Из междуног ее несет во, консервами в масле, денек на солнце. От подмышек просто скисшим таким вареньем. Хочу бежать - не могу. Она затыкает мне рот своей грудью... Проснулся весь в судорогах, весь потный. Глянул на солнышко - Господи, рань несусветная, 12 часов. Я бегом в море. Купался, нырял. Но тревога осталась. Мистер, они больше не волнуют меня... Если б ты знал, чего я только ни пробовал. Ай, ужас... Я и сюда-то приехал в надежде, что обилие юных и отчасти обнаженных девичьих тел, они вернут мне радость к жизни... Ничего не чувствую. Вообще ничего. Нет, трахнуть-то я могу, ха-ха. Но без радости. Без дрожи. Я их не различаю. Грудь есть. Там, нога, попа. Лица не вижу... Вот я и подумал: а может, стоит на старости лет переметнуться на мужчин. Ну, на мальчиков. Чтобы вернуть просто свежесть ощущений. Не понравится - назад в стаю. Что ты думаешь по этому поводу?"

Вот обещал же не задавать больше тут вопросов - ан-нет, Гоша Куценко все испортил. И уж не знаю, как там Магистр, но я лично по этому поводу - ну, в смысле, по вопросу Ай-Яйа - думаю, что пить пора кончать. Потому как вот незадача: на мальчиков я точно не смотрю. И уж если я начал тут откровенничать - то, наверно, честно будет сказать, что я даже знаю другой выход, и хотя даже себе его словами не проговариваю, но он маячит где-то на горизонте, он как заноза, которую не трогаешь: не болит, но чувствуется. Как-то мне приснилось, что мне в ногу вонзился большой нож - и было не больно, нет. Просто он мешал. А вот что действительно было больно, так это его вынимать. На этом я и проснулся.

Мне нужна вода. Она приносит с собой чистоту, она приносит свежесть. И снова-снова-снова все с самого начала. Пока я на воду смотрю лишь со стороны - как на дождь из-под зонта.
Навеяно предыдущим постом:

По крышам, терщинам на стенах,
По окнам, в сточных трубах-венах
Струится дождь к моим рукам;
Тебе напиться его дам.

он, словно душ, очистит тело,
Смывая грязь и пыль умело.
По капле просочится в грудь,
Заставив глубоко вздохнуть.

Исчезнут вмиг тоска и боль,
Оставив на губах лишь соль
Дождя из глаз и облаков.
А на ногах - уж нет оков.

Ты побежишь, дыша порывом,
По ярким радуг переливам
На зыбких зеркалах воды,
Струящийся из пустоты.

Жизнь вдруг наполнится мечтами,
И мыслей бурными ветрами,
И переливами идей
Серьезно-шуточных затей.

Весь мир - все тот же. Только краше.
Ты взглянешь на меня, как раньше...
Все это будет - но потом.
Останься под моим зонтом.

03:00 pm: Гениально
Блин, не понимаю, почему негры так офигенно выглядят? они просто созданы для шоу. Вот вам, моя последняя любовь . не могу наслушаться и насмотреться.

12:24 pm: Новая жизнь. Итоги.
Музыка погромче. Я разгоняю машину на узкой, по-субботнему пустой улице, чуть приоткрываю окно и перехожу на нейтраль. Колеса крутятся плавно, словно пожирая, всасывая под себя дорогу. Я откинулся на подголовник, прикрыл веки. Я расфокусировался и не мешаю глазам щедро поливать весь проеханный, пройденный, оставшийся позади путь дождем слез. Я не мешаю глазам прощаться...

Мой прошлый пост стерт. Deleted... бред. И не вспомнить мне уже того, что я там писал - пьянство да и просто плохая память вытравливают из моего мозга все данные, факты, все то, что было так дорого и что теперь не имеет никакого значения. Мои серые клеточки чисты - или, будет вернее сказать, пусты. Остались лишь чувства, ощущения - а они с той ночи не изменились ни на иоту. Разве что стали более крепкими, отчетливыми. Я ухожу.

Я не бегу, не скрываюсь. Я не хочу ничего вычеркивать и уверен, что не смогу начать с чистого листа. Я просто ухожу - "оставляя горы окурков, километры дней, миллионы придурков, литры крови, подаренной или потерянной". Я оставляю карьеру, оставляю миллионы незаработанных долларов, оставляю амбиции, оставляю мечты - сбывшиеся и не до конца. "Я ухожу, оставляя причины для споров, мою смешную собаку, мой любимый город". Здесь я когда-то жил и дышал полной грудью, но мои легкие засорились пылью под самое горло: то ли той, что накопилась в углах квартиры, то ли той, что занесла душу. У меня есть справка от врача: мне надо менять образ жизни. Я уже перепробовал много лекарств - у меня их целая батарея. Не помогает даже то, что расширяет сознание. Осталось одно про запас - билет. На самолет.

Я ухожу, оставляя квартиру. Ею придется пожертвовать, чтобы найти, наконец, дом. Мой вид на реку, на ночной город я променяю на холодный северный морской залив. Или горячий южный - еще не решил. Я ухожу от стен - они не держат меня больше.
Случалось ли вам жить в машине? Не ездить, не сидеть и курить - жить? У меня так - вот уже полгода скоро. Я потерял очаг, я потерял уют - и чтобы найти все это мне, кажется, нужна виза. Вечером, возвращаясь домой, я паркую машину и сижу за рулем - не хочется уходить из дома в квартиру. Но я же не бомж, чтобы еще и спать в авто. И я ухожу.

Пожалуй, это не первый мой уход - просто самый дальний. Впрочем, так далеко, как меня не раз посылали, мне все равно не уйти. Но я ухожу от всех тех, кто посылал. Я оставляю свое детство, свою юность, оставляю самые веселые дни, самые памятные места, "мои" места. И "наши" - наши с таким большим количеством людей, которых я тоже оставляю. Я оставляю запертые, приоткрытые и к чертям выбитые с петель двери, оставляю горящие в темноте и погасшие в памяти окна, оставляю букеты цветов на крыше, оставляю ночные прогулки и разговоры перед сном. Оставляю бесполезный, бесплодный, но такой приятный секс. Оставляю страсти, оставляю зависть, оставляю мчащийся по Кутузовскому Бентли, который, почему-то, снова и нова всплывает в памяти. Оставляю все то, что не получится оставить никогда.

Это, наверно, самое бессвязное, нечитабельное и неинтересное из всего, что я когда-либо писал. Самое бесталанное и кривое. Но, наверно, таким и должно быть что-то настоящее. Без преукрас. Я оставляю все это таким, какое есть. И ухожу.

"Господи, как я устал умирать"
Тот самый Мюнхаузен

Я хочу снова писать стихи. Это как наркотик - который мне больше не дают.

03:55 am:

07:40 pm: Москва-Бахрейн-Москва. Вовращение.

Туда

 

Древняя арабская мудрость гласит: "Собираясь в дорогу, вспомни о мелочах. О крупном успеешь подумать в пути".

 

Приятно вылетать из правительственного аэропорта: никакой тебе толкотни, суеты. Не надо приезжать за 3 часа до отправления, ведь регистрацию и прочие формальности за тебя пройдут специально обученные люди. Подкатываешь к терминалу за пятнадцать минут, по дороге забегаешь опрокинуть полстакана чая с лимоном и к тете-пограничнице (крашеной блондинке с аккуратно убранными в хвостик волосами и строгим лицом). "Здравствуйте. похож?" - "Похожи". И в самолет. Всем хороши вылеты из правительственных терминалов, но есть один, все перекрывающий минус. Минус, который перечеркивает любые плюсы, любые удобства и привилегии. В правительственных терминалах - никаких дьюти фри. Я посербал своим полным от простуды носом и поплелся к трапу. Вылетаю без бутылки белиса - не самая лучшая примета...

 

Я сидел около окошка на кожаных, но все так же неудобных креслах ТУ-154 и мечтал только об одном: чтобы сон быстрее вырубил меня и чтобы эта гадкая, ватная тяжесть, которая всегда наваливается вместе с температурой, перестала мучить мой мозг. Веки магнитились друг к другу с ужасной силой, но стоило им сомкнуться, как появлялась какая-та страшная, терзающая душу картинка, вспомнить которую не было уже никакой возможности, как только веки раскрывались обратно. Я сидел и смотрел в светлую спинку переднего сидения и старался, как всегда в таких ситуациях, дышать редко-редко, приостановить пульс, мозговую деятельность. Не думать и не быть. Когда время остановилось, на горизонте появилось спасение...

 

Спасение пришло в розово-персиковой блузке с фиолетовым передником и разноцветным шелковым шарфиком, элегантно обвивающим тонкую загорелую шею и уходящим куда-то туда, куда хотелось последовать за ним, куда-то туда, где та самая вожделенная "зона декольте". Спасение носило длинную желтовато-блондинистую косу, чуть курносый нос, большие карие глаза и немного припухшие губы. А еще спасение носило поднос с целой батареей бутылок и чуть хриповатый голосок, который наизусть барабанил: "Соки: апельсиновый, яблочный, томатный. Колла, фанта, спрайт. Вино: красное, белое. Виски, ром, коньяк, водка. Ликеры: яичный, банановый, кофейный. Белис..." Белис! У вылетов из правительственных терминалов есть только один плюс: то, что все вынуждены покупать в дьюти фри, здесь можно получить бесплатно и, главное, безлимитно. "Можно мне белис с молоком?", - "С молоком? Секундочку..." Спасение носило имя "Ирина", - я узнал это уже когда перешел на виски.

 

Там

 

Древняя арабская мудрость гласит: "Отправляясь в путь, не забудь попрощаться с друзьями. Другого случая может не представиться".

 

Аэропорт города Манамы - столицы королевства Бахрейн - встретил нас арабами-контрразведчиками и приземляющимся по нашим пятам американским воено-транспортным самолетом "Геркулес", который я так часто видел на всех этих картинках, пересылаемый Рейтером и АйПиТиэН'ом из "горячих точек. Никогда не думал, что живьем от выглядит таким огромным. "Военные прилетели - бомбить Иран", - пронесся даже не слушок - душок - по пассажирам. Все притупили взгляд.

 

"Отель Radisson Sas Diplomat 5* (Рэдиссон Сас Дипломат 5*) расположен в престижном диплотическом районе города Манама, ближе к аэропорту, чем все остальные пятизвёздочные отели. Также отель находится в самом сердце комерческой и торговой жизни Бахрейна. Отель предлагает размещение в 226 комфортабельных и уютных номерах", - выдержка из путеводителя. А я бы переписал это так: "Отель Radisson Sas Diplomat 5* (Рэдиссон Сас Дипломат 5*) расположен в центре стройки - впрочем, как и любой другой отель Манамы, так как вся она - сплошная огромная стройплощадка. Он действительно расположен ближе к аэропорту, чем все остальные пятизвёздочные отели, но учитывая, что с одного конца города до другого можно доехать за 5-7 минут, это абсолютно неважно. Также отель находится в самом сердце коммерческой и торговой жизни Бахрейна - есть лишь одна незадача: вся коммерческая и торговая жизнь идет в то время суток, в которое из-за жары выйти на улицу невозможно чисто физически. Отель предлагает размещение в 226 комфортабельных и уютных прохладных тюремных комнатах - ибо этот отель станет для вас тюрьмой. А стражником - жара в 42 градуса в тени". Так, мне кажется, выглядит более подробно.

 

В Бахрейне, в отличие от большинства других мусульманских стран, нет запрета на алкоголь и женщины могут ходить в любой одежде. Как сказал один известный в узких кругах журналист: "Бахрейн - это ближневосточный Остров свободы. Только вместо кубинского команданте тут - король". Что ж, соглашусь сам с собой - тут не поспоришь. И все же, есть что-то "такое", интересное, что ли, во всех этих самоограничениях. Сразу как я прилетел в Манаму, мне захотелось надеть на себя суннитский сарафан и тот кусок клетчатой или белой ткани на голову, который у нас принято называть "арафаткой". Но, уж так сложилось, не судьба. Не судьба мне, полуеврею, полухохлу, полурусскому было превратиться в чистокровного араба. не суждено - а так иногда хочется. Особенно когда вспоминаешь о гаремах.

 

36 шейхов в одном месте - глаза разбегались от обилия просто одетых, но богато выглядящих людей. Я реши больше не напрягать зрение - вредно это - и просто ушел в кофе около лобби выпить стаканчик дыневого сока, на который, мне кажется, я тут подсел капитально - так капитально, что бегал выпить его чуть ли не каждые полчаса, несмотря на то, что в помещениях отеля было совсем даже не жарко, а наоборот, прохладно. Сидя под трехметровой пальмой, росшей прямо под сводами гостиной отеля, я вдруг как-то часто задышал. Что-то сщемило сердце и, наверно даже, эта сила могла бы заставить этот крохотный мешочек и вовсе не биться. Эта сила, которую я подавлял и продолжаю подавлять как могу, эта сила, которая постоянно от сердца пробивается в мозг, захватывает сознание и крутит его так, что и не отвлечься уже, не отключиться. Такая манящая, так много обещающая сила, которой я, по малодушию, поддаюсь снова и снова. Я закрыл глаза: и вот уже снова завертелось-закружилось все вокруг. Как-то сама собой рука залезла в небольшую кожаную сумку, вытащила оттуда книгу сценариев Ринаты Литвиновой, а оттуда - фотографию, служащую закладкой. Я открыл глаза - и то, что я увидел, снова погрузило меня в сон. И веки уже закрывать не надо было.

 

Город Манама поражает своей пустынностью. Наверно, через полвека такими будут все города мира: ни одного пешехода, люди видны только сквозь слегка или не слегка затемненные стекла автомобилей. Я с моим свежеиспеченным приятелем брел по узенькой арабской улочке куда-то туда, где призывно шумел Персидский залив. В 11 часов ночи жара уже не казалась такой знойной - разве что слегка удушающей, не более. Мы что-то громко обсуждали, смеясь над забавными надписями "Макдональд'c" или "Бургер кинг", только не латиницей, а арабской вязью. Набережная встретила нас большой арабской семьей: разодетый во все белое муж, три его жены и человек восемь-девять ребятишек. Они носились туда-сюда, кричали что-то и, завидев неподалеку двух настолько незагорелых, что аж светящихся в темноте, дядей, подбегали к нам и, что-то улюлюкая на своем, тыкали пальцем. Я громко гавкнул - дети отскочили, а их папа, сначала оторопев на секунду, вдруг рассмеялся в полный голос и проводил нас дружелюбным и каким-то очень теплым взглядом. Мы сели на парапет. Внизу, разбиваяь о белые камни, пенился залив. Искупаться в нем мы тогда так и не решились - а потом просто не успели.

 

Королевство Бахрейн расположено на нескольких островах, самый большой из которых так и называется: "Бахрейн", что переводится с арабского как "Два моря". Ну, море там, на самом деле, одно, но кто их поймет, этих арабов. Единственная сухопутная дорога в остальной мир - 25-километровый мост в Саудовскую Аравию. По выходным на нем так много машин, что даже бывают пробки, но во вторник днем мы на этом мосту были, пожалуй одни. Доехав до границы с Саудовской Аравией, мы выгрузились из микроавтобуса и ринулись в построенную здесь смотровую вышку. Ты стоишь на высоте примерно 10 этажа дома и вокруг тебя - бескрайнее море с маленькими островками. Оперевшись на поручень, я уставился куда-то вдаль, и снова та сила сковала мое сердце. Я где-то уже видел это море и эту бескрайность - с такой же высоты. Или это было не это море - и не эта высота. Предложение сфотографироваться, донесшееся где-то со спины, вырвало меня обратно, в этот мир, в мир, в котором я в последнее время пребываю все реже и реже. "Да, давай сфотографируемся. Ты предпочитаешь на фоне Бахрейна или Саудовской Аравии?" - "А давай и там, и там". Я не стал спорить - хотя, честно говоря, я бы с бОльшим удовольствием запечатлелся на фоне нейтральных вод.

 

"Манама - в переводе с арабского "место спячки. Но в последние десять лет этот город явно спать не хочет", - это снова из трудов одного неизвестного в широких кругах журналиста. Что ж, ему и правда не пришлось много поспать в столице Бахрейна. Днем - бесконечная работа, крайне нужные и ненужные вовсе знакомства, обеды отпуза, невероятно вкусные арабские сладости и, главное, это, кажущееся бесконечным, отельное заточение. Изредка выбежишь наружу, закуришь купленные на BP новые тонкие сигареты Кент, и держишься как можно дольше - как это бывает в бане, когда сидишь в парилке пока не сойдет последний пот и голова не начнет чуть кружиться. А потом - снова в ледяные комнаты пятизвездочного убежища-тюрьмы. И так до ночи. Ночью же, когда работать уже просто невозможно, выходишь в город, чтобы впитать в себя всю ту экзотику. о которой так мечтал и так много думал, сидя в Москве. Вместо экзотики Манама встречает тебя недостроенными вереницами небоскребов и пустыми переулками. Сядешь в марокканском кафе, закажешь кальян и, конечно, дыневого сока и, закрывая глаза, в последний раз осознаешь себя в этом мире - мире людей. Пока сердце не сожмет сила и не унесет тебя, с твоими закрытыми-открытыми глазами в совсем дугой мир. Мир, о котором ты мечтал, ради которого ты был рожден, который ты чувствуешь даже не клетками тела - душой этих клеток. Мир, в которой даже эта самая сильная из всех сил сила не может тебя перенести.

 

"Дом стоит, свет горит. Из окна видна даль. Так откуда взялась печать? И вроде жив и здоров. И вроде жить не тужить. Так откуда взялась печать?" В последнее время я слишком часто слушаю музыку. Наверно, это от постоянного одиночества. Слушать близких, находящихся в зоне прямой досягаемости людей, мне гораздо менее интересно, чем этих, хрипящих из динамиков моего далеко не самого лучшего и уж точно не самого нового магнитофона. Я брел по узкой улочке, выходящей прямо к набережной Персидского залива и то ли напевал под нос, а то ли просто думал: "Так откуда взялась печать?".

 

"Я люблю мягкие запахи", - промелькнуло в голове, когда живописный араб, обложенный склянками, мазал мне на ладонь очередную пробу вязких восточных духов. "Да, эти хороши", - кивнул я ему. "Хороши, хороши", - повторил он за мной и принялся переливать их в изумрудного цвета колбочку, отделанную тончайшей паутиной золота. Я оглянулся вокруг: респектабельный торговый центр с яркими витринами из высоченных стекол. "Сколько?", - я обернулся обратно к арабу. "20 динар". Я высунул из кармана десятку, кинул ее на столик и забрал свою склянку. Араб прищурил взгляд и забрал купюру... Уже потом, от переводчика, я узнал, что это был не араб, а пакистанец. Араб-бахрейнец не стал бы скидывать цену. Даже торговаться не стал бы. Даже не так: он бы просто не стал торговать.

 

Я ехал в аэропорт и думал: а ведь я никому ничего не купил. Кроме вот этих духов и сережек. Ну, еще кальяна - но это себе. Да, купил кофе - брату отдам, он, может, оценит. Что я приобрел за эту поездку? Разве что только силу...

 

Обратно

 

Древняя арабская мудрость гласит: "Отправляясь в путь, не забудь попрощаться с собой. Когда ты вернешься, другой ты встретит тебя".

 

Я люблю летать ночью. Может, из-за того, что мой первый ночной полет был таким приятным и "душевнм", что ли. Мы уселись в свои кожанные кресла лайнера правительственно авиакомпании "Атланта Союз", и не успела тушка вырулить на взлетное поле, как день превратился в ночь, а на моем столе, стараниями все той же белокудрой Ирины появился виски с колой. Закусывая маленькими слоеными пирожками с черной икроя, я вылакал почти залпом первый бокал и честно заявил стюардессе: "Сегодня буду напиваться - и, может даже, дебоширить" - "Не Вы один, Станислав" - "Ирина, уже давно пора перейти на "ты" и принести еще один виски с колой".

Знакомый из министерства экономразвития заливал мне в уши какую-то очередную хрень о готовящемся саммите в Питере, о том, как там будет круто, как он выбъет мне номер в пятизвездочном огромном лайнере, в котором будут жить самые випа и еще организаторы, как мы там будем "отжигать по полной - да так, что Бахрейн покажется детской забавой". Я слушал это все в пол-уха - и не только потому, что поездка в столь нелюбий мною питер меня совсем не прельщала, даже в пятизвездочный лайнер, в белые ночи и в море виски с колой. Просто при взлете и посадке - да и просто при любом отъезде - та самая неведомая сила особенно крепко схватывает мое сердце. Я оглянулся: на два ряда за мной сиделиа группа из "Раша тудей" - точнее, из "Русия Алям", что, в общем, то же самое, но только на арабском. Оператор Игорь напился уже раза в два сильнее меня (тут я понял, что мне есть, к чему стремиться), корреспондент Ильяс, несмотря на то, что половина его крови - сирийская - пил уже пятую бутылку пива и тоже повеселел, хотя обычно ходит смурной, и продюсер Эльвина - девушка родом из-под Казани, долго время изучающая арабский, стажировавшаяся в Египте, потом в Марокко и, кажется, недолго в Тунисе. Она подмигнула мне: иди, мол, к нам. Я окликнул Ирину, указав на пустой стакан - и она отправилась за еще одной порцией виски с колой. "И можно еще пиво. Две бутылки" - крикнул я вдогонку, вставая из кресла. "Ну что, Стас, как тебе поездочка?", - расплылась в какой-то загадочной, восточной улыбке Эльвира. Я ухмыльнулся...

 

Здесь

 

Древняя арабская мудрость гласит: "Отправляясь в путь, не забудь себя. Иначе, вернувшись, можешь не найти ничего".

 

Я стоял в очереди к тете-пограничнице (крашеной блондинке с аккуратно убранными в хвостик волосами и строгим лицом) и думал о том, изменилось ли что-то. Почему-то очень хотелось помолиться хоть какому-то богу - но мое пьяное мямленье вряд ли бы стало слушать высшее существо. Кажется, сам себе под нос я прошептал: "Помоги", - но кому: своему ли Богу, себе ли, силе ли или же тому истоку, который рождает эту силу - не знаю.

На улице свежий ночной подмосковный воздух обдал мое лицо как из таза. Я пошарил в кармане и, вытянув купленные на BP новые тонкие сигареты Кент, запрокинул голову наверх. Почти пустое, черное, с редкими звездами небо подмигивало мне проблесковым маяком пролетающего самолета и как будто говорило: "Все будет хорошо". А я ему снова: "Помоги" - и засовываю сигарету в рот так, чтобы это выглядело максимально эффекто. "Эх, Стас, все же позер ты", - надо же быть хоть иногда честным. Хотя бы с собой. И хоть иногда...

01:31 am: Вычеркни аську

                                                     deleted...

01:53 am: ЛОР
Предисловие
Идею написания этого рассказа я вынашивал целую неделю. В голове пробегали мысли, и даже уже готовые фразы, а порой и целые куски текста, но записывать их тогда мне было некуда - и теперь вот предстоит собирать по кусочкам, обрывкам нервных клеток в моем мозгу, которые сохранили в памяти хоть что-то. Возможно, мне не удастся за один раз написать все, что я хотел бы - и не только из-за забывчивости, но и из-за того, что на этот раз планирую написать много - однако и разбивать на несколько сообщений этот текст я бы не хотел. Он один, целый. Он во мне как монолит - и какие тут могут быть трещины, ведь тогда все здание рухнет к едрени фени. Поэтому, если кого-нибудь заинтересует продолжение - следите за обновлениями.
И еще. Я не умею делать скрытых текстов - не знаю этой команды в HTML. Если кто-нибудь научит - буду благодарен. И не буду засорять ваш френд-лист.
Но к делу.

Прописка

Раковый корпус носил номер тринадцать. Павел Николаевич Русанов никогда не был и не мог быть суеверен, но что-то опустилось в нем, когда в направлении ему написали: "тринадцатый корпус". Вот уж ума не хватило назвать тринадцатым какой-нибудь протезный или кишечный.

Я шел по широкому прохладному подвальному коридору. Исхоженная, со стертым рисунком напольная плитка чуть блестела под тусклым светом ламп. От покрашенных в насыщенный зеленый цвет стен и потолка веяло чем-то официальным и пронзительно-советским. Вдалеке в коридоре бегали молодые солдатики, таская туда-сюда какие-то огромные коробки и весело перекрикиваясь на весь коридор. Мы шли быстро и целеустремленно. К лифту.
Очень странное зрелище - новенькие, современные, из нержавейки двери кабины, врезанные в абсолютно "осоветченные" стены. "Как будто кто-то хирургическим ножом врезал в эти застывшие 70-е года свежую плоть", - подумал я, и шагнул в лифт.
Мы поднялись на четвертый этаж и вошли в первую же дверь. Слева от нас громадными баобабовыми листьями раскинулся холл. Может это были не баобабы, а что-то другое, но горшки с этими растениями стояли вдоль всех стен. Где-то в тени веток спрятались две клетки с игриво поющими конарейками. А между клеток - и это уж точно непонятно, к чему и как - белая оленья голова с большущими рогами, упирающимися в потолок. Мы кинули на все это даже не взгляд, а полвзгляда, и прошли дальше. Цель была уже близка, и мешкать не было причин. Мы вошли в длинный коридор.
-Здравствуйте, Алексей Владимировач. А мы уже все оплатили. Вот счет.
-Что, уже сегодня? А я думал, вы завтра будете ложиться.
-Нет, мы уже сегодня. Пусть привыкнет к больнице...
-К госпиталю...
-Да. Пусть привыкнет к госпиталю.
-Ну что ж, вот сетстра, она определит вам палату.
-Да, спасибо. (а потом чуть тише) Можно вас на минуточку?
И мама отозвала хирурга в сторону, чтобы попросить "ну вы уж лично...", "мы будем только у вас...", "а вот знаете, Стасик, он...". Всего этого я уже не слушал, а пошел прямо к стойке регистрации - или, точнее, к "посту". Получать свой билет на койко-место.
-Вам сюда. Палата 427. Пойдемте, я Вас провожу... Смотрите, как Вам повезло - место у окна.
А я не смотрел на место. Я смотрел на дверь. Широкая (видимо, чтобы проходили операционные койки на колесиках), коричневая и по всему видно - прочная. Но я смотрел даже не на это. Я впялился в циферки 427. На белом неровном листочке, аккуратно приклеенном скотчем. А ведь номера всех остальных палат были на форменных пластиковых табличках, и только у нас - дурацкий листок. Мда...

Я побрасал вещи под кровать, проводил маму и тетю домой и только тогда, вернувшись в палату, громко сказал: "Здравствуйте. Меня зовут Стас", - и весело обернулся. Мои "однопалатники" такого разворота событий, видимо, не ожидали и явно опешили. Прочитав их недоумение на лицая, и я расстерялся и от этого не расслышал ни как зовут первого - 52 года, сотрудник ФСБ в отставке, ныне работает в Государственной Ревизионной Службе - ни имени-отчества второго - 62 года, агент КГБ, а затем и ФСБ в отставке, ныне - старший научный сотрудник Таможенной академии. "Александр", - лишь долетело до моих ушей от последнего - возрастом около 24-25 лет, женат, детей не имеет, основное место работы - Федеральная служба безопасности.
Все еще сконфуженный, я кое-как разбросал по ящикам свои вещи, вытащил из рюкзака книжку и снова оказался в "Раковом корпусе".

Historia morbi

И этот варварский расстрел крупными квантами, происходивший беззвучно и неощутимо для расстреливаемых тканей, за двенадцать сеансов вернул Костоглотову намерение жить, и вкус жизни, и аппетит, и даже веселое настроение. Со второго и третьего прострела освободясь от болей, делавших ему невыносимым существование, он потянулся узнать и понять, как же эти пронизывающие снарядики могут бомбить опухоль и не трогать остального тела.

Нос одновременно гудел, болел и чесался. Операция закончилась уже около часа назад, а ощущение было такое, что мне до сих пор ломают перегородку этим ужасным долотом, выстукивают неподатливые хрящи деревянным молоточком. Бух... бух.. бух... И кажется, что вот-вот пробрются прямо в рот и повыколачивают мне к чертям все передние зубья. Говорят, что когда человеку отрезают ногу или руку, он потом еще долго чувствует, что она как будто бы есть. Вот так и я после операции еще долго чувствовал, что она как будто бы продолжается. И перед глазами все моячил тот угол кровати, к которому в каком-то оцепенении я приковал свой взгляд, стараясь не дышать, не думать, не чувствовать. Не быть. Просто находиться. И лишь иногда отплевывать изо рта переполнявшую горло кровь.
А между тем я уже не сидел в кресле в операционной, а лежал на довольно удобной хирургической кровати с двумя подушками, закинутыми друг на друга - так, чтобы я как бы полусидел. И в носу моем уже не было того долото, а вместо него - засунуто два метровых бинта - по одному в каждую ноздрю - и спереди все это прикрывала ватная подушечка, подвязанная на веревке за затылок и закрывающая мне нос и полрта. Я лежал, и мне очень хотелось хоть немного постонать, чтобы выпустить из себя всю накопленную энергию, но я не мог этого сделать - неприлично на людях. Поэтому я просто лежал и смотрел в потолок.
Редко когда удается полежать в тишине. Постоянно идет какой-то разговор - либо вне тебя, либо внутри. И поскольку снаружи все молчали, диалог как-то сам собой завязался в моей голове.
-Ты дурак, Стас, вот ты кто. Ты-ду-рак.
-А что это так?
-Потому что ты сволочь. А раз сволочь - то и непременно дурак.
-Ну, тут я с тобой не согласен. Но почему я сволочь?
-А потому что думаешь лишь о себе. И трусишь. Как последний мальчишка - трусищь. Даже хуже последнего мальчишки.
-Подожди-подожди. Ты о чем?
-А то ты не знаешь?
-Ну... Не уверен.
-Я О НЕЙ!.. Говорю же, ты дурак.
-Ну что ты опять о ней. Видишь, мне и так плохо после операции, а тут еще ты грузишь. Отвали, а. Дай полежать спокойно.
И он отвалил.
Я еще несколько секунд тихо потаращился в белый потолок и, убедившись, что продолжения у беседы не будет - по крайней мере, пока, снова схватился за Солженицына и погрузился в "Корпус".

То, что мы зовем раем

Еще боль у меня не прошла на месте операции, вот как сейчас у Ахмаджана, а я уже был на общих работах и бетон заливал. И не думал, что могу быть чем-то недоволен. Вы не знаете, сколько весит глубокий ящик с жидким бетоном, если его вдвоем поднимать?

"Вроде, на поправку идет дело. Хорошо хоть бинты эти метровые из носа вытащили. Засунули вату, правда, но это ничего, это мы потерпим. На полдня ведь всего - а потом вытащить и гуляй рванина. Только знай себе заливай вазилиновое масло в ноздри - в каждую сколько наберет пепетка за раз. Хорошо еще вон Александр - или, думаю, просто Саша - такую же операцию перенес пару лет назад - теперь он мне все и рассказывает. Да я и без него не особо-то боюсь. Заживё-о-от, никуда не денется.
Скучно вот только здесь очень. С Сашей особо не поговоришь - юмор у него уж больно какой-то солдатский. Да и гнусавит он так сильно, что половину слов не разберешь - интересно, что у него за болезнь. Какой-то "ренит" и "синусид" - но кто их знает, что это за матершина такая. Но явно штука неприятная - я вот так говорить, как он, не хотел бы.
А этот дедуля, посмотрите. Вроде, ничего, занятный. И для 62 лет - хорошо сохранился, в форме (видать, не плохо их "на службе" тренеровали). Но ведь как заговорит - это ад просто. Двух слов не связывает, запинается, теряет мысль, скачет туда-сюда. Из пятиминутной его речи я понимаю только междометия, да еще редкие "блядь". Собеседник не из легких.
А вот этот, которому 52 - он из интересных личностей. Явно - деловой, и явно - состоявшийся. Думаю, по службе хорошо продвинулся. И добротой какой-то веет. И такой "обстоятельностью старых партийных работников". Спина мускулистая - в молодости увлекался спортом. А вот спереди - брюшко килограмм на сто. Говорит не особо много, но и не то, чтобы скуп на слова. Приятный, видимо, человек... Кстати, когда "дедуля" заговорил при нем о "продажных ментах", он разговор не поддержал. Видимо, и в этих "органах" служил - надо запомнить и при нем об этом не разглагольствовать.
А вообще, больничная жизнь тихая, спокойная. И размеренная до чертиков. В 9 часов - завтрак (каша, второе, фрукты, компот), потом ждешь до двух часов обеда (два первых блюда на выбор, второе, чай, кусочек сыра или ветчины), а потом коротаешь время до шести - тут ужин (снова каша и второе с киселем). В девять часов - уколы. Потом разносят кефир на ночь - и по кроватям. Улыбчивая медсестричка пробежится по палатам - все ли на месте? Предложит градусник - температуру померить - а ты ей: "Не, спасибо. Я в норме". "Ну тогда доброй вам ночи". "И Вам того же", - ответим мы дружно и уставимся в потолок - думать каждый о своем (ведь постоянно читать на какой-то день уже устаешь). А о чем думать? - конечно о "гражданке", о том, что оставил там, за забором, за пределами этого коммунистического рая, этого тихого, мирного уголка. "Он достоин покоя", - это из "Мастера и Маргариты", надо бы перечитать. Все мы достойны покоя, начиная с того момента, как действительно этого покоя захотим. С того момента, как расчувствуем сласть покоя...
-Вот медсестричка сказала "Доброй ночи". А почему именно так? Почему не "Спокойной ночи" или просто "Ну, спите"? Ведь "Доброй ночи" говорит ОНА. Ты помнишь еще это?
-Помню конечно. Что ты пристал ко мне - я молчу и хочу просто посмотреть в потолок.
-Тебе одиноко?
-Отстань.
-Напиши ей.
-Отстань, говорю тебе. Чего пристал?
-Просто возьми телефон и напиши. Тебе станет легче - ты же знаешь.
-Да, но потом будет тяжелее.
-А может не будет.
-Будет. Всегда было.
-Но ты всегда писал.
-Потому что никогда не мог удержаться. Это сильнее меня.
-Она сильнее тебя
-Отстань, а. Чего ты хочешь?
-Я хочу, чтобы ты не валял дурака.
-Не валял дурака?!! Не валял дурака?!! А что мне делать?! Что ты мне прикажешь?! Все, что ты говоришь - чушь. Я уже ничего не могу - не от меня это зависит. И не от нее. И, черт побери, тот, от кого это зависит, не отвечает мне - и я не могу ему дозвониться, туда не доходят факсы, приходят обратно письма. ЭТО-НЕ-В-МОЕЙ-ВЛАСТИ.
-В твоей.
-Отстань.
-Ты часто думаешь об одиночестве? Без нее ты один, с ней - всё.
Чем бы его заткнуть, этого кретина? Книгу мне, книгу. Пока читаю, он хоть не лезет. Где мой "Раковый корпус"?

И то, что мы зовем игрой

Сейчас, когда они уединились в этой комнате и сели в эти кресла с единственной целью разговаривать, - от одного слова, от тона, от взгляда зависело, пойдет ли разговор порхающий или тот, который взрезывает суть. Зоя вполне была готова к первому, но пришла она сюда, предчувствуя второй.

В холле, кроме раскидистых комнатных деревьев, клеток с канарейками и оленьей головы с большущими рогами, располагался и телевизор. Вечерами, когда скука особенно одолевала, туда стекались больные со всех палат - посмотреть "что Бог пошлет". Чаще всего Бог слал разудалый сериал под названием "Зона", смотреть который нормальный человек абсолютно не способен. В ЛОР-отделении госпиталя этот сериал пользовался завидной популярностью.
И каждый вечер, когда большинство кресел перед экраном были уже заняты, в холл заходила она. Имени ее я не знал и с самого начала решил ни в коем случае не узнавать - пусть мы и останемся друг для друга просто "незнакомцем" и "незнакомкой" - пошленько, но с налетом романтизма.
Первая наша встреча произошла при самых странных из всех возможных обстоятельств. Я сидел в кресле, укутанный в белую простынь, и старался не думать о том, как больно и неприятно мне вот-вот будет. А ее завели в ту же комнату и уложили на кровать по соседству (у хирургов эта койка называется "стол"). Дело было в операционной.
Пока мне ломали перегородку, я смотрел глазами с наворачивающимися слезами на тот "стол", на котором лежала она, и видел лишь его угол с черной пометкой маркера и часть неподвижной ноги в хлопчатобумажном бахиле цвета морской волны.
Потом, уже после операции, я смог попристальнее ее рассмотреть - моя "незнакомка" практически все время проводила в коридоре, беспрерывно с кем-то тарахтя по сотовому. Коротенькие ножки-колонны, которые без джинсов выглядели бы гораздо плачевнее (неровности целлюлита можно было легко угадать); склонный к полноте животик, который годика через два-три здорово разнесет, но пока его можно назвать, скорее, "аппетитным"; большие, нет, очень большие груди; коротенькая шея; и лицо, все выражение которого говорит - ядерная война уже была причем прямо тут, на этой самой физиономии. Впрочем, что-то милое в ней все же угадывалось - или это было "на безрыбье и рак - рыба".
Та встреча в операционной означала, что между нами было "что-то". Как говорил Кьеркегор, общая маленькая тайна роднит людей, как ничто другое, и она - повод для дальнейшего более близкого знакомства. Не скрою, под "более близким знакомством" я понимал как раз то, что понимал и сам Кьеркегор (да и любой мужчина в таком случае). Какой-то темный закуток или пустая палата, а может быть - туалет. И длинные философские беседы... Впрочем, в мужском туалете было постоянно жутко накурено, так что там для философских бесед у меня бы, что говорится, "не встал".
Она была единственной женщиной репродуктивного возраста во всем отделении, поэтому не удивительно что почти все мужчины (многие из которых уже сами давно из репродуктивного возраста вышли, а один - туда еще не вошел) были к ней прикованы. Точнее даже не к ней, а к тому большому, даже необъятному, что она носила у себя на груди. Любой мужчина - если он джентельмен - просто обязам помочь даме нести такую ношу. Уцепиться в нее (точнее, в них) и не отпускать ни на миг. Такова суровая доля самцов - "с потом и кровью", как сказано в Писании...
Мы сидели в холле. Уже было часов 10 вечера, свет был погашен. Все смотрели телевизор. Она сидела рядом со мной, скинув тапочки и подняв ноги на стул. Весь вид ее показывал: "я хочу быть сексуальной". Что ж, старайся. Она повернулась ко мне и тихо спросила:
-Тебе нравится этот фильм?
-А? - у меня получилось как-то неуверенно и хрипло, как будто в горле пересохло.
-Тебе фильм нравится?
-Да нет, фигня какая-то.
-Ага. И мне. Вот думаю уйти, - и уставилась на меня то ли с вопросом, то ли с предложением.
Почти все больные отделения сейчас находились перед "голубым экраном" - и было много пустых палат. Я посмотрел ей в глаза, уже думал что-то ответить и тут почувствовал, что в кармане задребезжал телефон. Мне пришла СМС. Я глянул на нее, шмыгнул носом и тихо сказал:
-Да? Пойдешь спать? А я еще посмотрю, пожалуй. Может, понравится, - и вперился в телевизор.
Я лежал вечером в кровати. Как хорошо все же иногда быть одному. А может быть, хорошо быть всегда? Ведь так спокойно, ведь так комфортно. Тоска и терзания - обратная сторона любой радости. И только в спокойствии нет обратных сторон. А спокойствие возможно только в одиночестве. Белый потолок. Две подушки, чтобы лежать полусидя. Все по расписанию. Ни лишних людей, ни лишних забот, ни лишних денег. Ничего лишнего и ничего личного. Только я - один.
-Тебе было бы приятно разделить это одиночество с ней. Я не спрашиваю, я утверждаю.
-Ты так утверждаешь, как будто уже понял все, что я хочу.
-Нет, всего не понял. Но это твое желание вижу отчетливо.
-Ты мешаешь мне думать.
-А ты хочешь продолжать эти мысли?
-Я хочу просто забыться. Но ведь и во сне - есть сны.
-Ты хочешь другой мир?
-Хочу.
-Я не буду терзать тебя сегодня. Возьми книгу - уйди в другой мир.
И я взял черный, в мягком переплете, с кроваво-красными буквами на обложке "Раковый корпус".

Бой

А Вадим ни за что бы не стал на переднем краю смерти отвлекаться на девок. Ждала его Галка в экспедиции и мечтала выйти за него замуж, но и на это он уже права не имел, и ей он уже достанется мало.

"Зайдем с козла", "Поддержим", "Лови слепого", "А вот наш конец, товарищи. Теперь считай", "А мы такую забабашим. Что скажешь? Вышли двоечки. Ну, катись", "И я на паровозе. Стучу", "А слезим мы с твоего конца. Кто заходящий?", "А никто уже. Я. Вот вам, братцы, рыба. Цыган заходом дорожит. Считайте фишки".
Мы играли в домино. Уже часа четыре после ужина и до ужина - еще пару часиков. Сегодня днем "солидный" вдруг так прямо и сказал:
-Сегодня играем в домино. Мне друг привез. Не очень хорошие, правда. Китайские. Маленькие очень. Но ничего, сойдет.
-Китайцы уже и домино делают? - с улыбкой громко спросил я, а в голове пронеслось: "А как играть-то? Я и не умею толком".
Мы сели пара на пару. Я с "солидным" (и был этому очень рад - больно уж мне он нравился), а Сашка - с "дедулей", значит. "Солидный" мне все объяснил по полочкам - и что класть, и кому помогать. И понеслась.
Глуп тот, кто замкнулся на шахматах. Не в них ум. Ну, или не только в них. Домино - 49 фишек. И сколько смысла. Сколько энергии. "А вот тааааак!", - в голос тянул я, со всей силы хлопая по столу очередной фишкой. "А мы сюда!", - тихо подкладывал Саша. "Ух, что творят, что творят", - причетал "дедуля", но мы-то знали, что у него, как в Греции, есть все и он все побьет. Но уж больно жаден - играл лишь свои фишки, о партнере не думал, и поэтому хоть сам выкручивался хорошо, пара его часто проигрывала. И только "солидный" говорил, как всегда, мало, а все косился на фишки из подлобья левым главзом и что-то себе шевелил усами.
На третьем часу игры я уже порядочно развеселился и мочил шутки по чем зря, потешал всех прибаутками, пересыпая их теми терпкими словечками, что я понабрался у этих троих "матерых" доминошников. Общим негласным решением я был принят как бы за "сына полка" или за "юнгу" - относились ко мне слегка снисходительно, так как я еще плохо разбирался в игре, но когда заметили, что и я что-то уже шарю, весело подбадривали и кивали головами: "Даааа, вот так". Каждый раз, когда начиналась новая партия (а партии в домино играются до 101 очка), мне неизменно выпадала 1:1 - и я становился заходящим под общий смех и добрые причетания: "Нет, ну это уже просто нечестно. Где ж законы вероятности? Опять ему да ему...". И все дружно смеялись. Игра катилась дальше. "Эх, раньше бы эти домино - не было б всю неделю так скучно. Правда, теперь высыпаться не будем". "Да Стас ведь завтра уходит", - напомнил "солидный", и у меня что-то слегка екнуло, но я улыбнулся. А ведь точно - завтра уже "на свободу". Вроде тянулось-тянулось время, а смотришь - бац, и пролетело.
Я валялся в кровати - "солидный" и "дедуля" уже спали, а Саша читал - и понимал я смысл фразы "высыпаться не будем". Спать мне хотелось ужасно (да и было уже поздно), но сон все никак не приходил. Я тихо проклянал Сашу за то, что он не выключает свет и читает, а сам тыкался почти уже зажившим носом в подушку - как бы лечь "потемнее". В голове безудержно крутились мысли:
-А что ты будешь делать без нее?
У меня не было ответа - лишь пустота в груди. Но потом как надежда:
-Ведь будут другие...
-Будут ли?
-Но ведь не перевелись. Ведь как тогда, два века назад, в Сибирь, за мужем. "Есть женщины в русских селеньях". Ведь "есть", не "были". Есть еще такие, что в огонь и воду, под дождь, снег, в болота. Есть?
-Да. Есть. Где-то
-Найду!
И как будто в далеке и эхом: "Неа... неа... неа.."
Я взял телефон и написал ей совсем что-то неприятное. Нет, я не сволочь! С этим надо кончать! Ставить какую-то точку. Мне нужен тайм-аут, а потом - всё.
Рука как-то сама собой нащупала книгу. Я открыл по закладке и в тусклом свете от Сашиной ламны начал вглядываться в буквы "Ракового корпуса"

Открытая дверь

Вообще трудно считтаться, кому тяжелей. Это еще трудней, чем соревноваться успехами. Свои беды каждому досадней. Я, например, мог бы заключить, что прожил на редкость неудачную жизнь. Но откуда я знаю: может быть, вам было еще круче? Как я могу утверждать со стороны?

День выдался хлопотный и спокойный одновременно. Снаружи я был очень деятелен, постоянно куда-то ходил - то закапать в нос, то вынести последний мусор, то еще что-то - и собирал вещи по сумкам. Но внутри я был - сама медлительность. Как будто засел в кокон и за всем наблюдал со стороны. Как будто мне была нужна тишина, чтобы подумать, вспомнить о чем-то важным, что постоянно ускользало от меня от этой моей внешней подвижности.
Нужно было ничего не забыть: оставленные в больнице вещи - плохая примета, значит возвращаться придется. Я вновь и вновь шарил по полкам и под кроватью, расстилал и застилал постель - вроде, все собрано. Сухарики и воду оставил "однопалатникам" - им под домино пригодится. Оставалось не забыть о главной задаче на сегодня - стырить из столовой карточку со своей фамилией. Тогда можно считать утро полностью удавшимся.
Забрать с собой "обеденную карточку", по которой мне в столовой выдавали еду, я решил с первого момента, когда ее увидел. В руки мне ее не дали, а сразу отнесли на стол, к которому меня "прикрепили", и засунули в какую-то специальную подставку - так, чтобы все проходящие официантки видели, что мне сюда надо поставить мою еду. Впринципе, добраться до карточки было несложно - и я бы был полностью уверен в успехе своего плана, если бы не два моих соседа по столу - оба из урологического отделения и крайне неразговорчивые - и снующие взад-вперед работницы столовой. Я точно не знал, принадлежит ли эта карточка мне, или она является "собственностью государства", или - что еще хуже - собственностью Организации, к которой относится госпиталь.
Я положил себе как всегда за завтраком полную тарелку каши, смолоитил ее до чиста и принялся за второе блюдо. Из моих "урологических соседей" сегодня пришел только один - да и то вперился в свой мобильный, выискивая там что-то. Официанки с утра ходили ленивые, еле передвигали ногами и совсем не смотрели по сторонам. Чтобы не привлекать внимание, оглядываться и осматриваться я не стал, а спокойно - как будто так и должно быть - запустил пальцы в подставку для карточки, аккуратно ее вынул, глянул мельком - моя фамилия - и сунул в карман. Потом доел остатки котлеты, встал и пошел к лифту. Где-то на полдороги я вдруг остановился и обернулся - возвращаться было опасно, мало ли что, но и не вернуться я не мог. Так же спокойно я снова подошел к столу, взял из вазочки забытую мною грушу, попрощался с "урологическим" и теперь уже с чувством выполненого долга и ощущением, что все спецслужбы мира гоняются теперь за мной, отправился к себе в палату.
Все те же мама и тетя встречали меня в холле - правда, на этот раз к ним присоединился еще и брат. У меня уже было все собрано, осталось последний раз показаться врачу, забрать больничный, и вот она - свобода.
-А свобода ли?
-Вот сейчас не приставай. Потом.
Когда все уже было готово - и последний осмотр, и справка, и вещи - я глянул в оплаченный счет за лечение и поплелся прощаться со своими "однопалатчиками". Заходя в дверь, снова мельком взглянул на число "427" на белой бумажке, прилепленной скотчем, но на этот раз она меня не испугала и даже не поразила - за последнюю неделю такая же точно бумажка вместо пластиковой таблички появилась и на двери соседней, 428 палаты.
-Ну что ж, до свидания
-Нет уж, прощай. Надеюсь, не будешь возвращаться - не надо в больницу опять.
-В госпиталь, - поправил я.
-И в госпиталь - не надо.
-Эх, вот уж не знаю. Так рвался домой, а теперь понимаю, что так отоспаться, как тут, мало где удастся... Да, кстати, вы хотели знать, сколько это все стоит. Ну, не так дорого, как я полагал, - и я взял листок бумаги и написал число.
-Да, "не так страшен черт", - улыбнулся "солидный" и на последок пожал мне руку и подмигнул чуть заметно.
Я вышел из палаты и зашагал по коридору. Только сейчас мне вдруг стало ясно, что мои ноги производят какой-то странный звук. Я глянул вниз - это шелестели целлофановые бахилы, одетые на большие черные кеды. Тапочек на моих ногах уже не было. Я обернулся - кажется, забыл закрыть за собой дверь в палату. Остановился в нерешительности, возвращаться или нет, и тут услышал оклик брата: "Стас, ну ты идешь?". Он заглядывал в коридор из холла и придерживал для меня двери на выход. Я постоял немного, думая, куда же двинуться, потом причмокнул чуть слышно и сделал шаг...

Эпилог. Когда приходит время жить

"Милая Вега!
(Я все время порывался Вас так назвать, ну - хоть сейчас.)
Можно мне написать Вам совсем откровенно - так, как мы не говорили с Вами вслух, но - ведь думали? Ведь это не просто больной - тот, кому врач предлагает свою комнату и постель?
Я несколько раз к Вам шел сегодня! Один раз - дошел. Я шел к Вам и волновался, как в шестнадцать лет, как, может быть, уже неприлично с моей биографией. Я волновался, стеснялся, радовался, боялся. Ведь это надо столько лет исколотиться, чтобы понять: Бог посылает.
Но, Вега! Если б я Вас застал, могло бы начаться что-то невероятное между нами, что-то насильно задуманное! Я ходил потом и понял: хорошо, что я Вас не застал. Все, что мучились Вы до сих пор и что мучился до сих пор я - это по крайней мере можно назвать, можно признать! Но то, что началось бы у нас с Вами - в этом нельзя было бы даже сознаться никому! Вы, я, и между нами это - какой-то серый, дохлый, но все нарастающий змей.
Я - старше Вас, не так по годам, как по жизни. Так поверьте мне: Вы - правы, Вы во всем, во всем, во всем правы! - в Вашем прошлом, в Вашем сегодняшнем, но только будущею себя угадать Вам не дано. Можете не соглашаться, но я предсказываю: еще прежде, чем Вы доплывете до равнодушной старости, Вы благословите этот день, когда не разделили моей судьбы. (Я не о ссылке совсем говорю - о ней даже слух, что кончится). Вы полжизни своей закололи как ягненка - пощадите второго!
Сейчас, когда я все равно уезжаю (а если кончится ссылка, то проверяться и дальше лечиться я буду не у Вас, значит - мы прощаемся), я открою Вам: и тогда, когда мы говорили о самом духовном, и я честно тоже так думал и верил, мне все время, все время хотелось - вскинуть Вас на руки и в губы целовать!
Вот и разберись.
И сейчас я без разрешения - целую их."

Я ехал в машине, тихо глядя в боковое окно. "Сколько слов недосказано. Сколько мыслей недодумано. Начато, сделано несколько шагов и заброшено, заброшено, заброшено. И каждый новый шаг - лишь топтание на месте. Видишь цель - а идти к ней не можешь, не позволяешь себе идти. Да и все вокруг тебе не позволяют. Те губы, что у каждого из нас закопаны где-то глубоко, с которыми связано все твое нутро - не тронь их, только не тронь.
Вот и разберись.
И сейчас я без разрешения - целую их."

КОНЕЦ

10:19 pm: Ночной разговор. Бесед первая
- Как думаешь, все это уже записано?
- Что записано?
- Ну все это...
- То, что мы лежим голые в постели посреди ночи и курим?
- Ну да, и не только. Вообще все. Вчера, сегодня, завтра...
- А вочему ты спрашиваешь?
- Да просто, стало интересно...
- Ща, подождика... Где он тут у меня
- Что ты делаешь?.. Зачем тебе сейчас телефон, прекрати... Куда ты звонишь...
- Подожди секунду... О, опять "обонент не отвечает или временно не доступен".
- Ты куда звонил?
- Как куда, за справкой.
- За какой справкой? Кому?
- Ну, для ответа на твой вопрос. Только Бог может ответить - я ему и звонил
- Ты богохульник, понял?
- А что, звонить Богу - это богохульство?
- Так относиться к Богу - это богохульство
- Как относиться?
- Ну, ты набираешь ему, как равному
- Совсем нет. Я просто ему набираю. Наоборот, раз я звоню ему за советом, значит признаю, что он выше. Больше знает.
- Ладно. Ты ушел от ответа. Так что, все записано? Или, может, это игра? Может, Матрица, реально?
- И ты состоишь из пикселей?
- Ага
- Дай проверю
- Ну прекрати... Ну отстань, прекрати... Что ты все к одному сводишь... Отстань
- Я не свожу. Я проверял. Надо было потрогать, убедиться. Вроде, ты настоящая. На ощупь. Надо на вкус попробовать...
- Стоп. Не надо. Давай спокойно поговорим.
- Хорошо, я спокоен. Так что ты хотела узнать?
- Как думаешь, если все расписано, можно узнать, что будет завтра, например. Или потом, вообще нескоро
- Можно
- Откуда ты знаешь?
- Ну, как откуда. Читал
- Где читал?
- В "Великой книги знаний". Там вся история человечества записана. И будущая и прошлая. Там и про тебя написано.
- Что за книга. Что ты говоришь?
- Вот такая книга. Не всем ее дают прочитать - только избранным. Вот так
- Ага, и тебе дали
- Не, ты что. Мне бы не дали. Я просто подсмотрел в нее
- Что ты меня дуришь?
- Да и не думал - говорю, что смотрел
- И что там написано?
- Например, что ты мне дашь сейчас пепельницу
- Ну, ты видел, что я тебе ее даю. Врунишька
- Хорошо. Там еще про тебя написано
- Прямо так про меня?
- Да, прямо так про тебя
- И что же
- Что ты очень скоро начнешь писать детские стишки - милые-премилые. И книжка у тебя будет. А ты ее будешь читать детям. А начнешь ты писать потому, что у тебя у самой родится ребенок. Который будет зачат... прямо сейчас...
- Ну прекрати... Ну что ты... Тебе все мало... Ну пре... Ну... Ну... пре... пре... Ай, пепельница упа...

01:46 am: Пьяный выбор
Я проснулся на полу, полуукрытый и с жутким желанием сходить в туалет. Но вставать боялся – где-то за дверью по этой чужой квартире ходила чужая бабушка, и встреча с ней меня совсем не прельщала. Я покрутился-повертелся и снова уснул. Медленно, но верно алкоголь покидал мое тело…

Звонки
Мы пьем. Да, много. Да, порой бессмысленно, но мы пьем. Кто-то рубит, кто-то пилит. Кто-то строит мир, украшает его, заботится о близких. Ну а мы пьем. Все же это лучше, чем ничего.
Рядом стоят смуглая блондинка и запотевшая от холода бутылка – что вы выберете. Девушку? Бутылку? Ну и идите к черту. Бармен, я беру и то, и то. И через полчасика повторите, пожалуйста. Ага.

В это утро я проснулся у Мити. Высоченный четырехметровый потолок угрожающе нависал над моей отяжелевшей головой. «Воды бы», - подумал я.
- Воды бы, - повторил вслух Митя.
- Стремно выходить – там твоя бабушка. Ты помнишь, как мы вчера пришли?
- Ну-у-у, примерно
- А куда Анечку дели?
- А, в пизду Анечку. Пошла она…
- Да, а вроде ничего себе была..
- А я помню, думаешь?
Молчим. Похмельная тишина – самая тонкая в мире материя. Она как женская плева – стоит ее порвать, она пускается в неудержимый блуд, превращается в самую страшную в мире похмельную пиздливость, которая будет длиться до тех пор, пока ты не уснешь либо снова не нажрешься как скотина. Молчим.
- Главное сегодня не нажраться. Завтра прямой эфир
- Да, я тоже не хочу сегодня напиваться. Надо домой попасть.
- Мля, телефон что ли выключить?
- Да, надо бы. А где он у тебя?… Опа, а это что?
- Кажись, пивась.
- Он самый, а ну-ка подавай его сюда…
Приятно сутра найти недопитое. Очень приятно.
Примерно в конце первой бутылки затрезвонил телефон. Митя поднял трубку: «Привет… Да нормально, вот похмеляемся тут.. Где вы?.. Не, не приеду… Ну будь человеком, мне завтра на работу, вести передачу… Нет, не приеду… Я же сказал, не приеду… Да иди ты, знаешь куда… Да пошел ты, пидор. Я тебя не знаю, ты понял меня. Иди в манду, кусок говна… Сказал – не приеду. Все, иди в жопу, козел пьяный. Алкаш. Я вешаю трубку». А потом мне:
- Ну что, надо ехать. Придется пить
- Да понял я уже :-)

Снова звонит телефон. Мой. Это брат. Разговариваю. А потом:
- Мить, прикинь, мой брат бюллетени стырил
- Какие бюллетени?
- Ну, для голосования. Сегодня ж выборы..
- Как это стырил?
- Да фиг его знает. Просто взял бюллетени за себя и за меня :-) Типа, позаботился обо мне.
- Сипе-е-ец.
- Ага…. Ну что, за пивом и в центр?
- Ага, только сначала надо отвести бабушку на эти выборы.

Лучшая школа в СССР
Когда мы входили в школу, Митя сказал, что это одна из лучших в Москве, а может, и во всей России. Еще в начале 90-ых, когда он сюда поступал, она была одной из немногих с углубленным изучением языков. Что ж, мило.
Из окна нас приветствовала директриса – она еще помнила Митю, хотя прошло уже пять лет. Нас встретили у входа и проводили в небольшой зал, где и были установлены урны. Митя и бабушка все колебались, за кого бы проголосовать – но школа, она на то и школа, чтобы в ней учили всему. Через минуту к нам подошла все та же директриса и ткнула в одну из строчек бюллетеня: «Единая Россия», а далее Фамилии, Имена и Отчества… Среди которых было и ФИО директрисы.
- Ну разве вы можете проголосовать за кого-нибудь еще, Мить? – директриса вся светилась, ее добрые, искренние глаза смотрели на нас прямо, ее веселье передавалось и нам. Директриса словно призрак порхала по помещениям, несмотря на свой уже немолодой возраст и небольшие проблемы с излишним весом… Когда она тыкала в свою фамилию в бюллетени, члену избирательной комиссии вдруг стало нужно покопаться в сумочке…
По три пива и в бар. Там четыре бутылки водки на пятерых, еще по кружке пива и солений. Еще люди, большая компания, шум, пьянка. Много всего – и голова кругом. Танцы… На столе стояли запотевшая от холода бутылка водки и смуглая блондинка. Я забрал обеих и ушел.

Директриса купила в магазине около школы тортик и бутылку шампанского. Отпраздновать с мужем победу.

Ты думаешь я все знаю?
Ну и дура.

Ты думаешь, я тупой?
Ну и дура.

Ты думаешь?
Ну и дура.

Я думаю?
Ну? И? Дура!

10:03 pm: Перепись
Я графоман. Да, я знаю, что я не талант, что никогда не стану всемирно признанным писателем. Все гении умерли, причем большинство - еще в XIX веке. Врал Гоголь, когда предвещал нам, что через 200 лет родится целый выводок пушкиных - вот они, "два века спустя". А пушкиных - днем с огнем, и все равно не найдешь. Правда подражать научились на ура. Это у нас, видимо, от прародителей - только вот от обезъян или от Бога, "науке это не известно. Но, кажется, у меня опять выводы выскочили вперед фактов. Начнем все сначала и в хронологическом порядке.

Год 2000. Осень.
Я влюбился. Впервый раз по-настоящему влюбился, так что сердце прыгает, голова кружится, живот пучит, тяжело дышать, ноги подкашиваются. Так, что тебе вроде по всем медицинским показателям фигово - а на самом деле лучше не бывает. Говорят, это обычно случается в школе - но у меня как-то не вышло. Вот, счастье привалило только в университете. Ну да я сбился. Вот так всегда - начинаю про одно, а заканчиваю все равно про любовь. Или начинаю и заканчиваю про любовь - а написать хотел совсем про другое. Бред. Ну да ладно, идем дальше.
У девушки моей была масса достоинств и лишь один недостаток - прописка. Родом она была из солнечного Казахстана - так что на такси к родителям ее не отвезешь. Впрочем, и жила она не с родителями, а у родстенницы в Москве - и без того стремной бабуси, а когда парик снимала - вообще жуть. Ну да не суть.
И вот зимой, перед самой сессией, она уехала к себе на Магадан... ну, то есть, на Байконур (она там рядом жила). А я, собственно, остался тут. Бегал на экзамены (у нее сессия позже была - она на вечерке училась), а потом - в Центральный телеграф. Звонить ей и болтать. Набирал ей и из дома - когда не совсем в умат приходит и был в состоянии по кнопкам попадать. Тогда-то мне и пришла в голову мысль - а почему бы не написать письмо? Ведь как много мыслей можно вылить через руку - и как много мы потеряли, приобретя телефон. Может именно поэтому все писатели перевелись в XIX веке?
Стоп, я вспомнил - начинать надо было раньше. Гораздо раньше...

Год 1997. Весна.
Мы едем в автобусе - как всегда на задних сидениях. По-моему, кто-то играл на гитаре, а по углам потихоньку всхлипывали девчонки. Мы семь дней не были в Москве, и столица встречала нас пасмурным небом и угрюмыми домами. Мы отвечали ей тем же - туманными лицами и брезгливостью к серым стенам города.
- Я уезжаю навсегда. Наверно, больше не смогу вернуться. Родители забирают. Вот такие дела.
Вазилинка мне всегда очень нравилась. За безумно кривые зубы ей постоянно доставалось от сверстников - ведь дети, по сути, очень жестоки. Не знаю, то ли мне было просто жалко, что все так ее травят, то ли меня правда купили ее большущие и добрющие глаза - но мне с ней было тепло. У нее был невероятно всокий голосок - и было очень забавно слушать, как она поет грубые песни Высоцкого или что-нибудь из "Машины времени". Мы не встречались, и я даже об этом не думал, но мне с ней было очень хорошо.
Она уезжала. Далеко, к себе, в бескрайние казацкие степи, в город Ростов-на-Дону. Телефона туда она не знала, но охотно раздавала свой адрес. И я тоже взял.
Примерно через неделю после того, как она уехала, я написал ей письмо. Большое - но не помню уже, о чем. Отправил - и лишь на следующий день понял, что в адресе написал просто "Ростов" без "на Дону". Я испугался, что письмо перешлют в Ростов Великий - и на всякий случай написал еще одно. Мучительно стараясь дословно повторить смысл первого.
Через месяц примерно я получил ответ. И храню его до сих пор...
Но вернемся в 21 век.

Год 2001. Лето.
Я уже успел расстаться с первой, и был в ожидании разрыва со второй своей "большой любовью" - сидел один за столом и в сотый раз пытался завести дневник. И в сотый раз повторял старую ошибку - пытался в первой же записи пересказать всю свою прошедшую жизнь. Зачем я это делал - ну Бог его знает. Я уже писал, что я графоман - и этим, полагаю, все сказано. Продолжим.
Я писал дневник и вдруг наткнулся на маленькую стопку писем. Осмотрел конверты со всех старон, радостно умиляясь предвкушению, и достал первый листок. Я принялся читать. Первое письмо, второе... В сотый раз мне не удалось завести дневник.
Скаконем немного в годах

Год 2005.Зима
Я еду в метро. Рядом сидит блондинка, весь вид которой выдает ее украинские корни: большие глаза, пухлые губы и щеки, добротная (не подобрать другого слова) фигура. Она чуть старше меня. Ее глаза смотрят в маленькую книжку-детектив. Одну из тех, что стыдно (почему-то) читать в приличном обществе. Думает ли она обо мне или уже давно окунулась в новую криминальную интригу - я не знаю, да и не интересно. Я открыл рюкзак и роюсь - ищу талмуд с билетами для экзамена в ГАИ. Мой рюкзак - это женская сумочка, только в десять раз больше - тот же бардак, но никому не позволю наводить порядок. Я засунул туда руку и как фанту вытягиваю первое, что попадется. Достаю - и вижу на своей ладони конверт, отпуза набитый письмами... Хотел перечитать... сейчас самое время...

Я люблю писать письма - мне просто нравится сам процесс разговора с бумагой. Мне приятно, когда конверт проскальзывает в щелку почтового ящика - я вижу в этом даже что-то эротичное. Когда я читаю написанное мне от руки - я чувствую, что прикасаюсь к раритету. Чернила, получившие жизнь, завораживают меня своими хитросплетениями. Когда ты оживляешь ручку, ты вдруг перестаешь думать и начинаешь знать.... Да и знать не начинаешь. Просто перестаешь думать. Приятно. Плавно. Графоман.

Где много радостных девиц,
Где талии - не толще спиц,
Где много лиц упавших вниз,
Где капли падают с ресниц...

Героя поиски в глазах,
Душа на тонких парусах,
Мембрана сердца, звон идей -
Метафоры прошедших дней.

Есть промежуток - ты и я.
В нем цель и смысл бытия.
Всегда вдвоем - где я, там ты.
Лежим на краешке тахты.

Я поругался с красотой.
Что с ней поделаешь такой?
Сидит внутри. Наружи нет.
Не хочет выходить на свет.

Мору в глазах, на языке,
Море в ушах, оно во мне,
Море во рту, море в внутри...
Уходишь? - Дверь тогда запри

09:26 pm: Такси
На Новых Черемушках в вагон зашла проводница и громко попросила всех выйти. «Поезд дальше не пойдет.Просьба освободить вагоны». Я поковылял по платформе в сторону выхода – решил, что то знак и дальше ехать на метро не стоит. А может, просто искал повода поймать машину – уж больно надоел общественный транспорт. Подходя к турникетам, я вспомнил, что, вроде бы, получал SMS, а прочитать его забыл. Достал телефон – и точно: «1 новое сообщение». Жму «Смотреть»: «ОК. Тогда звони». От кого смотреть не стал – и так понятно. Конечно, позвоню Конечно. Если не забуду.
На лице прохладно – я натянул шапку, застегнулся и принялся звонить, параллельно голосуя на дороге. «Абонент не отвечает или временно не дос…» - подъехала машина, и я положил трубку.
- До Бибирево довезете? 200 рублей
- Куда? До Бибирево?
- Аха. Северо-восток Москвы.
- Далековато.
- Относительно
- 400
- 250
- 350
- 300
- Садись
И я сел. Девятка, задребезжав всем телом, тронулась и плавно вибрируя покатилась по Профсоюзной улице. Я пялился в окно, думая о том, какое неудобное подо мной кресло, но как все же приятно быть над землей, а не под. Дружелюбные фонари бережливо красили действительность в сонно-желтые цвета. Ах, как люблю я Москву ночью. Ах, как ненавижу я это слово «ах».
Водитель был разговорчив. Пробки, Лужков, неграмотные бомбилы, которые заполонили весь город – прохода не дают. Я знал этот алгоритм – и водитель, видимо, тоже. О чем говорить когда едешь в машине с незнакомым человеком? «Да, ну и погодка» - «Да уж» - «Не слышали прогноза?» - «Да вроде обещали к выходным снегопад» - «Да?.. Ну и слава Богу. Пусть начнется уже нормальная зима» - «Ну вот куда этот кретин едет?!» - «Да он и сам не знает J» - «Прав понакупали, водить не умеют нифига. Стоишь из-за них в пробке» - «Да, пробок сейчас много стало» - «Да по всей Москве. Лужков этот – правильно его Галкин назвал «властелином колец» - строит дороги, а все без толку…» И до бесконечности, спотыкаясь на ухабах, переливается «беседа ни о чем». Машина – царство болтовни.
Но мне больше нравится молчать. Особенно в последнее время. Просто смотришь в окно и молчишь…
Я вообще стал нелюдим. Молчалив, нетороплив, спокоен. Живет ли во мне буржуа? Нет, но, возможно, зря.
Мой водитель – бывший кондуктор. Был приписан к Казанскому вокзалу. Узнав, что я журналист, начинает рассказывать мне про проституток, кидал, наркоманов. «Да я и сам сидел… Знаешь, вот чувствую, что достоин большего – и не хочу поэтому работать. Лучше уж воровать пойду» - «Могут посадить» - «Могут. Но работать простым рабочим больше не могу и не хочу». В первый раз в жизни подумал – ну и не достоин ты своего счастья тогда. А потом он говорит: «Я ведь один рос, без родителей. И всегда мечтал о любви. Думал, вырасту – и не буду как мои отец с матерью, не брошу своих детей никогда. Мне ведь немного надо – хочу просто уюта, тепла. Хочу сидеть с детьми и женой. Чтобы дети не были голодными. Мне бы этого хватило». Я посмотрел на него: сухой, небритый и явно давно не мытый, с обкусанными ногтями, вросшими в корявые пальцы. Мы сидим рядом, но так по сути далеки. И так по сути близки. Одни и те же мечты. Одни мечты.
И тут я понял – как же низко развито наше общество, если человек, если захочет, не может просто сидеть с семьей дома. Готовить по утрам чай, днем валяться в постели, вечером смотреть телевизор, а по ночам заниматься любовью. Человек, которому нужна самая малость – кров и пища – не может получить этого просто так. Ведь это минимум, это почти ничто, это как бы само собой разумеющееся – и все равно ценой труда, ценой усилий.
И тут как будто сам собой возник вопрос, ответить на который я уже давно не могу: «А этично ли заниматься сексом с коллегами по работе?». И тут же уточнение – «а если у этого коллеги уже есть пятилетняя дочь?». Всем, кто читает мой дневник – прошу, помогите ответить…
Любые комментарии приветствуются – но лучше по теме

Повсюду ты, как в миражах.
Поиск по лицам - тот же страх.
Юг запылал - страна поднялась,
И что-то где-то жутко сжалось

Много культур, нет равновесья.
Как мир, колюсь на части весь я.
Фашистов много - мы одни,
До каторги считаем дни.

Политик в черной униформе
Мясом детей собаку кормит,
А рафинад-интеллигент
Вместо мозгов залил цемент.

Куда-то катимся, под горку.
Предпочитаем ласке порку.
Повсюду ты, как в миражах.
С тобою все... но лишь во снах...


Палено полное огня
Кровавым светом полыхнуло,
Твое лицо к столу нагнуло
И внутрь проникла часть меня...

11:56 pm: НаНоНэНу-НуНэНоНа
Провода, провода, провода. Весь мир окутывает сеть проводов. Вверх, вниз, под землю и обратно... Связывая нас всех.

Может, хочешь ты концептуальности?
Хочешь ты виртуальной реальности?
Чтобы вирусы и электроника,
И мы все - на экране вьюсоника.

Икс-эм-элем в твой мозг импортирован,
Пробиваю Касперского бронь.
В карту памяти я интегрирован.
Мне по скайпу ты завтра позвонь.

Пинг нормальный, движения - роботы.
Меня вынюхай с блога страниц.
Но прошу, своей мышкой не трогай ты
К морю в даль улетающих птиц

11:49 pm: па-по-пу-пэ-пы-пи
[Маруся]private [HanGover]Привет, ты давно не писал
[HanGover]private [Маруся]Привет. Да, так получалось...
[Маруся]private [HanGover]Чем-то был занят?..
[HanGover]private [Маруся]Ага тут... навалилось немного...
[Маруся]private [HanGover]Когда сможем увидеться?
[HanGover]private [Маруся]Ой, пораньше бы. Машка, я уже соскучился по тебе...
[Маруся]private [HanGover]Правда-правда?... :joy: Ну давай завтра...
[HanGover]private [Маруся]ммм, завтра не сомгу... дела...
[Маруся]private [HanGover]А послезавтра
[HanGover]private [Маруся] тоже дела :-(
[Маруся]private [HanGover]У тебя всегда дела! Ты хочешь со мной увидеться? Просто скажи, да или нет?
[HanGover]private [Маруся]Маш, прости, бой. Секунду, ок?
[Маруся]private [HanGover] Что-что??? Какой бой?!!
[HanGover]private [Маруся]Воюю. Прости...
[Маруся]private [HanGover]?
[Маруся]private [HanGover]Ты что там вообще делаешь?
[HanGover]private [Маруся]Играю.... А ты нет?
Жму Esc -> Главное меню -> Сохраненные игры -> Загрузить файл stas1
[Маруся]private [HanGover]Привет, ты давно не писал
Пуск -> Программы -> СаундФордж -> Открыть приложение
[HanGover]Раз-раз. Проверка уровня. Микрофон работает. Ра-раз.
[HanGover]Фух, опять записываю мысли. Потом не забыть стереть файл...
[HanGover]Я воюю. Перезарядка, выстрел. Погоня за одеждой - лучшая броня, лучшие пластины, дорогие лекарства, мощное оружие. Выстрел - бжжжж, раздается у уха. Пуля летит - мимо. Еще - мимо. Еще - прмо в лоб. Самые дорогие прицелы, целеуказатели, компенсаторы. Трижды улучшенный патрон. Противник падает к ногам....
[HanGover]Вся жизнь - игра. Это не я придумал. Мы рубим экспу - зарабатываем опыт. Полученные очки распределеям. Вкладываю немного в силу, в выносливость побольше. Чуть-чуть в интеллект - он почти не нужен. Хотя с ним быстрее качаются навыки. Чуть что - эскэйп -> Главное меню -> Сохраненные файлы -> Загрузить игру...
[HanGover]Я живу без страха. Не пугайте меня мультяшной смертью от рисованной пули, выпущенной из игрушечного ружья. Это тоже не я придумал - это в воздухе ветает. Мой вымышленный персонаж бессмертен. А с ним и я.... Что-то упустил. Эскэйп -> Главное меню -> Сохраненные файлы -> Загрузить игру.
[HanGover]Вы думаете, что Вы круты, сэр? Ну да - у Вас просто больше денег, и я преклоняюсь перед Вами. Вы главный, Вы сила. Что скажете? Что прикажете? А не соблаговолите ли?... Хочу быть на Вас похожим. Хочу быть как Вы. Уже учусь раздвигать пальцы - пока получается лишь с ягодицами.
[HanGover]Ты как на меня посмотрел? Не видишь, какая цифра около моего ника? Да я тебя завалю. Видишь машину - моя. Дом - мой. Девушки - мои. У меня много всего, а у тебя? Преклоняйся. Вот так, вот так. Ниже... Ну ладно-ладно, встань. Я не какой-то там ханжа высокомерный - не люблю когда передо мной так преклоняются. Мне нравится общаться по свойски. Я же такой же, как и вы, только пробился выше. Ну подойди, на, можешь поцеловать ручку. А теперь пошел вон.
[HanGover]Сбился с пути. Надо вернуться. Нужно просто заново начать. Те же прогулки, тот же флирт, улыбки, жеманство милое очень. Цветы надо, много. Кидаться ими в окно. Полежать вместе на траве или можно в кровати. Пообниматься.
Эскэйп -> Главное меню -> Сохраненные файлы -> Загрузить игру stas1
[Маруся]private [HanGover]Привет, ты давно не писал
[HanGover]private [Маруся]Привет. Да, так получалось. Но сейчас я очень хочу с тобой увидеться. Ты можешь?
[Маруся]private [HanGover]Нет, прости, не сейчас...
[HanGover]private [Маруся]А почему? Ты занята?
[Маруся]private [HanGover]У меня бой...
[HanGover]private [Маруся]Что??? Что у тебя?!!
[Маруся]private [HanGover]Воюю. Прости...
[HanGover]private [Маруся]А если я перезагружусь?
[Маруся]private [HanGover]Что ты сделаешь?
Эскэйп -> Главное меню -> Сохраненные файлы -> Загрузить игру...

09:10 pm: Глава Четвертая, в которой все вдруг становится на свои места и герои открывают свое истинное лицо
Поезд Москва-Львов несся на всех парах, стуча сотнями своих колес по железнодорожному полотну. Румяная, чуть взъерошенная блондинка с пузатыми губками смотрела огромными глазами в окно. Вот пронеслась станция, шлакбаум, потянулась цепочка деревьев. Потом овраг с маленькой речкой и горбатым мостиком. Подъем, а за ним - деревня.
Поселок "Переделкино" - как стареющая актриса, разлеглась на диване западного подмосковья, вспоминая свою бурную молодость. Когда-то в ее гостиных сиживали Булгаков с Пастернаком, долго о чем-то спорили Шолохов с Твардовским. Она помнит, как принимала у себя все сливки того общества, как шумно пировала вместе с ними.
Но иных уж нет, а те - далече, и пожилая актриса "Переделкино" стоит одиноко, горбатясь ветхими домами. Новое покаление уже шлет этим знавшим славу строениям похоронки: "Предлагаем Вам продать Ваш участок. Дорого".
В одном из домов в северо-восточной части деревни на первом этаже, в гостиной стояли юноша и девушка. А в комнате по соседству в кровати просыпались двое парней, чувствуя на себе всю тяжесть вчерашней пьянки.

- Ты проснулся?
- Ага...
- Блин, чё-то меня гнет минимально
- Ага...
- Сушняк долбит
- Ага...
- Блин, водички бы. Но вставать лень.
- Ага...
- Ага...

Молчат

- Слышишь?
- Что?
- Разговаривает кто-то
- Это Вася
- А с кем?
- (называет женское имя)
- Это та, что ли, с которой мы сидели?
- Да. Надо ее позвать. (зовет девушку по имени), иди сюда!
- О, реально, надо ее познакомить с бароном...
- С кем?
- Ну, с бароном с твоим и с моим?
- С кем?!
- Ну с бароном твоим. Ну. Барон - клевое же название.
- Ха-ха. Да. Прикольно.
- Или надо придумать им другие имена.
- Ага. Бродяга - клевое имя, по-моему. Подходящее.
- Да, клево. Бродяга Сэм. Ха-ха. А моего назовем Проказник Фью.
- (зовет девушку по имени), иди сюда, мы тебя познакомим со стариной Бродягой Сэмом и Проказником Фью!

... А поезд все мчал, унося румяную , чуть взъерошенную блондинку дальше и дальше. Она смотрела огромными цвета лазури глазами в окно. Вот станция, шлакбаум. Потянулась цепочка деревьев, мелькнула дорога, а за ней - разлеглась новая деревня. Со своей, еще никем не рассказанной историей.

Тот, кто хоть раз расой умылся,
Забыв о доме, об оце,
Почуяв море на лице,
Считай, тот заново родился.

А врать - приятнее, чем спать.
Когда реальность близко-близко.
Пусть то, что ты бормочешь - низко.
Давать - приятнее, чем брать.

Упреки, споры, шелуха.
Пусть что положено свершится.
И в такт с землей мой мозг кружится,
Печаль не стоит и стиха.

P.S. Перечитай все заново и познай скрытый смысл :-)

11:32 pm: Глава Третья, в которой Сэм и Фью встречаются, а также оказывается, что мы не сердце и не мозг
Белый Спелеолог - это общий дух всех когда-либо погибших в этой пещере людей, это общая память о них.

"Эх, Фью, Фью, - сетовал, бывало, на Проказника отец. - И в кого ты только у меня такой уродился, непоседа? Все в семье тихие, спокойные, и только ты вдруг вскочешь и понесет тебя куда-то".
Хмурым утром десятого числа месяца метели тридцать шестого года эпохи лаванды Фью всал ровно в шесть утра. Чуть пошатнушись и почесав тело, он поплелся к окну. Во дворе клубился туман льда, гладя снежинками замерзшие лужи. "Эх, морозно сегодня, - мелькнуло в голове. - Не пойду в горы". Он снова улегся, укутавшись потеплее под одеяло и свернувшись в клубок. "И тут хорошо".
Мурлыкающими льстивыми кошками в его голову начали забираться мечта, грандиозные планы поглотили его всего.
Фью - воплощение будущего. Его залог, его право на существание. Причина все и в то же время его следствие. Фью - это мировой замысел, это плантатор жизни. Фью - серп и молот. Ударник труда. Фью - отбойник. Фью - борец. Как-то Проказника спросили, в чем смысл его жизни - и он просто разделся. В нем смысл.
Фью очень любит думать наперед, загадывать, как все получится. Он всегда наголову впереди самого себя. Он компас, он поводырь. Если к проказнику подойти и спросить - что ждет нас впереди - он снова разденется.
В час дня девятого числа месяца метели, как и в любой другой день, в квартире Фью звонит телефон.

- Здорово, Прока
- Здорово, Стран
- Как сам?
- Да нече?
- А как он?
- Вроде тоже доволен.
- Ну и ладненько. Какие планы вообще.
- Да поспать, наверно. Поволяться.
- Лучше гор могут быть только горы
- Лучше гор могут быть только пещеры, Странствующий брат мой.
- Значит намек понял?
- Значит посыл принят?
- Не, посылов не принимаю. Если бы ты знал, что я для тебя сенгодня приготовил
- То же, что и вчера
- Лучше
- Ага
- Представь себе - в двадцати одном километре девятистах пятнадцати метрах на юго-юго восток улеглась на лопатки маленькая гора. Я назвал ее Жозель. Она еще совсем молодая, и внутренние потоки лавы слегка колышут ее поверхность, иногда смачивая склоны горячей слюной извержения. И у подножья горы - маленькая, еще никем неизведанная пещера. Мы будем первыми. Ты представил
- Да-а-а
- Развиваешь мысль?
- Ага. Уже встаю...
- Встречаемся на том же месте
- Буду
В голове Фью мелькает: "Эх, сердце мое принадлежит кровати, мозг мой принадлужит сну. Но сам я отдан порыву. И кто я после этого. Я - порыв".
Дверь хлопает. Морозный ветер пробирается дло самого тела Проказника. Он бежит на встречу, где его уже ждут непохожий двойник.
- Привет Сэм.
- Рад тебя видеть, дружище Фью. Вдвоем наб будет интересней.
- Вдвоем нам будет слегка тесно. Но черт побери, у тебя такое хорошее настроение, что я готов на все. Что с тобой случилось
- Я счастлив.
- А я рад.
- Это разные вещи.
- Я знаю. Но скоро, возможно, я тоже буду счастлив
- Когда? Когда перебесишься?
- Когда достигну цели
- Достигнешь цели?
- Да. Выполню миссию.
- Ты хочешь? Думаешь, ты уже готов?
- Я пока думаю.
- А по-моему, ты просто дурачищься, как всегда
- А по-моему, ты слишком глубоко копаешь, как всегда
- Ты вооружен?
- Вооружен - значит защищен
- Ну и отлично... Так расскажи, как там все вышло-то?
И они болтали. Шли и болтали. Болтались и шли. Всю жизнь. Ровно двадцать один километр десятьсот пятнадцать метров.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал -
Тот сам себя не испытал,
Пусть внизу он звезды хватал с небес.
Внизу не встретишь, как не тянись,
За всю свою счастливую жизнь
Десятой доли таких красот и чудес.

И пусть говорят - да, пусть говорят!
Но нет - никто не гибнет зря,
Так - лучше, чем от водки и от простуд.
Другие придут, сменив уют
На риск и непомерный труд,-
Пройдут тобой не пройденый маршрут.

Мы рубим ступени. Ни шагу назад!
И от напряженья колени дрожат,
И сердце готово к вершине бежать из груди.
Весь мир на ладони - ты счастлив и нем
И только немного завидуешь тем,
Другим - у которых вершина еще впереди.

Анонс четвертой части: в ней все вдруг становится на свои места и герои открывают свое истинное лицо.